Стёртые ступени


Неоконченный сборник стихов, написанных большей частью в 2008—2011 годах. Ряд стихотворений впервые публиковался в журнале «Звезда» в апреле 2009 года и декабре 2010 года и в журнале «Нева» в ноябре 2011 года. Сборник не печатался как единое целое, разделился в декабре 2009 года на четыре книги стихотворений («Инаких несть», «Снега таинственный вес», «Бабочки над полом», «Грежу фугой проточной») и продолжает пополняться.



               * * *

                  О. Ф. Берггольц

Всего лишь три глотка
Приневского простора,
Где воздух фонарём
Привычно позлащён;

И хватит мне пока
Для продолженья спора
С тревожным декабрём,
Который посвящён

В такую темноту
Такого лихолетья,
Где только — микрофон
И огонёк свечи,

И голос на посту
Стоит среди столетья,
А враг со всех сторон
Кричит ему: «Молчи!»

И слёзы у меня
От Вашей колыбельной;
От неба — без крестов,
От гнёздышка — в стене,

Словесного огня
В опасности смертельной...
Есть тысячи мостов, —
Один из них — ко мне.

Пусть физики поют
О красном командире:
Пластинка «Кругозор»,
И пыльная игла...

Ваш голос узнают, —
Он навсегда в эфире;
Ваш голос — как собор,
А в нём — колокола.

Они ещё дрожат
В измученной гортани;
Но слово потечёт
В декабрьскую мглу,

Ведь голос Ваш прижат
К кровавой нашей ране
Теснее, чем кора —
К древесному стволу.

11 декабря 2007 г.,
4 января 2009 г.





                     * * *

Мне немножечко жаль
Новогодних моих огоньков,
Ускакавших в морозную даль
Картонажных отважных коньков.

Эта грусть неспроста, —
Я хочу удержать этот час,
Эта грусть — как верста:
Не измерены вёрсты у нас.

Тот, кто клеил коньков,
Тот, кто клеил коньков,
Тот, наверное, слышал веселье подков.
Тот, кто клеил коньков, тоже был молодым,
А теперь его волосы — сказочный дым.

Картонажная фабрика...
Manufaktur?
Там, наверно, сейчас перекур?
Там работницы гордые в красных платках
Говорят об отважных коньках?

Перед самой войной, перед самой войной
Склеят женские пальцы фольгою цветной
Мой ребяческий сон, мою взрослую грусть, —

Картонажная фабрика! Я наизусть
Заучила тебя, как роман, как стихи,
Оттого-то и жаль мне цветной чепухи,

И бумажных коньков,
И весёлых затей...
И ушедших на фронт повзрослевших детей.

14 января 2008 г.




                     * * *

Там, между старых казанских колонн,
Гулкое эхо гуляет как слон,

Топает, шаркает, прячась под арками,
Любит прижаться к старой стене,
Вторит, как певчий, невской волне,

Вторит троллейбусам, вторит трамваям,
Даже когда мы о нём забываем,

Любит чужие шаги повторить.
Может, умеет оно говорить?

И собирает в руки-ракушки
Выстрелы той Петропавловской пушки,

Что сообщает нам о штормах
И сотрясает окна в домах.

29 февраля 2008 г.




                 Приезд

Снова стала вишня у порога;
Стала, словно издали пришла.
По-цыгански долгая дорога
У неё, наверное, была.

Где ж ты, вишня милая, скиталась,
На какой смотрела ты костёр,
И в каком ты небе разметалась,
Вспоминая брошенных сестёр?

Воробьи — как мелкие монетки
От цыганских стареньких монист;
И качают тоненькие ветки
Вешний перезвон и пересвист.

У моей вернувшейся цыганки
Только солнце ручки золотит,
От одной весенней перебранки
Всё её монисто улетит.

Если спросишь ты немного строго:
«Что, твоя дорога далека?»,
Я отвечу: «Вся моя дорога
Не длинней волшебного клубка!»

28 февраля 2008 г.




        Стихи и гнёзда

Из прошлогодней чепухи
Совьёшь ты гнёздышко живое, —
И так же я пишу стихи:
Тут козья шерсть, и пух, и мхи,
И даже выцветшая хвоя.

Есть у меня гнездо одно
Оно упало летом с ёлки,
И вам, наверное, смешно:
В гнезде присутствуют иголки.

Из тех, что под ноги ковром,
Из тех, что не имеют цвета,
И рядом с маленьким пером
Все песни северного лета.

Март 2008




                    * * *

                        Е. В. Шаркевич

Говорила мне женщина:
«Скоро уж я приберусь...»
А была мне родного-родней.
А на Троицу встала моя Беларусь
Молодою березкой над ней.

И стоит, осеняя листвой бугорок,
И колышется новь на ветру,
Вот и всё: прибралась ты, родимая, в срок,
Не сказала ты слова «умру».

Может, смерти и нет;
Встала рожь у крыльца,
Там где падали зёрна с руки.
Как намучалась ты, ожидая конца,
Рассказали твои колоски.

Март 2008




                 * * *

                                 И. М.

А за окном чарующие звуки...
Мы ждём вестей!
Сегодня тянутся к сосулькам руки
У всех детей.

Восторженная радость обладанья
Кусочком льда, —
Несла её до первого свиданья,
Несу всегда.

Озябшие и мокрые ладони
И холод за щекой, —
С такою верой иногда — к иконе,
С весной такой!

И под угрозой взрослого запрета:
«Не нужно льдинок есть!»,
Все причащались воробьёв и света.
Инаких несть.

11 марта 2008 г.




              Рахманинову

Шаг до Вашей музыки — зима,
Напряжённое молчанье зала.
Кажется, — и музыка сама
Началась с какого-то вокзала.

Тронулись... и сразу началось:
Разлилось кругом водою талой,
Потянулось песней, прервалось,
Наконец, картиною предстало.

Словно лёд сломался у реки, —
Задышала полной грудью дека,
Разбежались руки-речейки
От истоков прожитого века.

И теперь уже сплошной волной,
Клинышком, летящим над войною:
«Господи! Какой же Вы родной:
Родниковый, дождевой, речной,
Навсегда вернувшийся весною».

Апрель 2008




                            * * *

Мой город летит, — он рассчитан так строго,
Но где же его чертежи?
Их девочка мелом чертит у порога,
Их дворник с метлой сторожит.

А утром их смоет водой дождевою,
И метеосводка проста:
Мой город летит, если любящих двое
К устам приближают уста.

Апрель 2008




                Полоцку

Прошумит под окнами автобус,
На душе так тихо и легко;
Не крутите синий-синий глобус, —
Мы уехали совсем не далеко.

В этом городе река и речка;
Речка — Полота, река — Двина.
Теплится монашеская свечка
Женскою рукою зажжена.

Всё здесь перепуталось законно:
Дедушка, ушедший на войну,
Красный мост, поход Наполеона,
И качели с видом на Двину.

И в какой счастливый день недели, —
Только знаю, что над речкой Полотой, —
Долго Вы влюблённые сидели
На холме под церковью святой.

И когда Вы с мамой целовались
(Я храню семейный наш рассказ),
Песни в Заполотье раздавались,
Словно пели именно для вас.

Бабушка, с которой мы мирились
И варились, словно в кипятке, —
Мы с тобой навек договорились,
И во мне два голоса продлились,
Словно тихий вечер на реке.

Помню, как ты косы заплетала,
Как садилась с краю на кровать,
Только вот, когда тебя не стало,
Стали вёсны душу надрывать.

И простите лирика-поэта,
Не про войны я пишу, не про князей,
Я пишу про полоцкое лето,
Я пишу про полоцких друзей.

Вместе мы весь город истоптали,
Видели Франциска Скорину,
Я пишу Самойловой, Наталье:
«Скоро мы приедем за Двину».

Знаю, что в старинном том соборе,
Где орган торжественно звучит,
У меня слезами выйдет горе,
Вдохновенно сердце застучит.

И опять — заранее покаюсь —
Мы пойдём на рынок привозной,
Потому что, весело толкаясь,
Как ручьи весенние, стекаясь,
Полочане там проводят выходной.

11 апреля 2008 г.



                      * * *

                                        И. Г.

Пускай между нами какой-нибудь час,
Как будто я только вернулась от Вас,
Как будто я туфель ещё не сняла,
В которых по летнему городу шла.

Мой старенький зонтик ещё не обсох, —
Одно лишь мгновенье — божественный вздох!

Ведь память — годичные кольца ствола,
Который я детской рукой обняла;
Меня же — хоть сотней колец обведи —
Всё те же меня провожают дожди,
Всё так же — оставлю я их за спиной,
Когда прикоснусь к Вашей ручке дверной.

Я знаю, я верю, что снова прийду
В то прошлое лето, в ушедшем году,
Что сбудусь, как прежде, в прихожей у Вас
За миг до полудня, в назначенный час.

Июнь 2008




                * * *

Возле старого бревна
Разметалась бузина.
В уходящем летнем дне
На нагревшемся бревне —
Промельк ящерки лесной
С переливчатой спиной.

На опушке — детский след,
На опушке — тень и свет,
На опушке — пересох
Вырезной колючий мох.
Детский шаг из света в тень,
Детский шаг из ночи в день.

Возле просеки лесной
Хорошо прослушать зной.
Все лесные ручейки
Помнят кисть моей руки.
Вот сейчас я зачерпну
Всю лесную тишину.

Оттого мой голос тих,
Что в вершинах ветер стих.
Детство! Стой! Не шевелись!
Земляникой поделись!
Словно палец возле уст
Встал смородиновый куст.

21 июня 2008 г.




                            * * *

Футбольный болельщик живёт надо мной,
Он к старому креслу прижался спиной,

Он голосом хриплым в июньской ночи
Проводит в штрафную площадку мячи.

Он мяч помогает поймать вратарю...
А я? Я немножко сержусь и курю!

22 июня 2008 г.,
2 часа ночи





                    * * *

В той угловатой неподдельности,
Которую сдают на слом,
Сквозит частица беспредельности
С её восторженным крылом.

Ах, милые окаменелости, —
Архаика всех юных плеч,
Как вас из вашей юной целости
Неповреждёнными извлечь?

Твоя щека немного колется,
Упрямый Abriß у чела, —
Какая бабочка-невольница
Здесь дожидается тепла?

Я для неё лазурь небесную
В старинной ступке разотру,
Я нарисую тень древесную
И разнотравье на ветру.

Когда ты вырвешься из кокона?
Увижу ль тайнопись крыла?
Смотри: и рожь уже высокая,
И земляника отцвела.

Во мне печаль твоя заветная,
И я рисую не спеша:
Пусть будет яркая, заметная
И... уязвимая душа.

Июль 2008




               Благородство

Благородство твоё — от старух,
Отпускавших детей на чужбину,
Благородство твоё — это дух,
Это крёстное знаменье в спину.

Только мне от тебя не уйти,
Не растаять в полуденном зное, —
Не дано мне тебе принести
Из-за моря колечко стальное.

Только мне от тебя не уйти,
Не растаять в полуденном зное, —
Только это ты мне и прости.
Только это.

А всё остальное...

22 июня 2008 г.




                      * * *

Летать, летать!
С руками и ногами!
Не облаком бесплотным, не звездой,
Не чёртом с безобразными рогами,
Не чайкой над балтийскою водой.

Опровергать законы тяготенья, —
Как их когда-то встарь опровергал
Прекраснейший художник Возрожденья
(И витебский художник Марк Шагал).

24 июня 2008 г.




                    День

Как мне небо твоё описать, —
Это небо — и воин, и инок;
Это небо приходит спасать,
Это небо ведёт поединок...

Загоняешь ты ночь под мосты,
Под старинные гулкие арки,
Чтобы ночью тянулись цветы
И трава в Александровском парке.

Может, нам этот день подарит
Долгожданные летние грозы?
— Золотое оплечье горит
На уснувшем Исаакии — грозно...

Июнь 2008




                        * * *

Отыщите мне такую органистку,
Чтоб играла, по ступенькам восходя;
Петербурженку и юную артистку,
Что оставила за дверью шум дождя.

И как жаль, что лестничные марши
Не звучат под крышами эстрад, —
Многие из них гораздо старше,
Чем любимый с детства Ленинград.

Лестничные старые пролёты,
Ломаная линия перил...
Не отнять у прошлого ни йоты,
Если ты его проговорил.

Полюбите стёртые ступени,
Словно сами прорубили их во льду,
Многократность ваших восхождений,
И счастливых спусков череду.

Горе здесь схватилось за перила,
Счастье — отдышаться не могло,
Здесь со мною Муза говорила,
Глядя в потускневшее стекло...

Июль 2008




                    * * *

Нет пассажира безбилетней,
Чем этот воздух ночи летней;
И нас везёт пустой совсем
Троллейбус номер тридцать семь.

Ушли базарные торговки,
Закрыты ставнями ларьки,
Названье каждой остановки
Высвечивают огоньки.

Здесь некогда с земли вставали,
Примкнув трёхгранные штыки;
Увы, немногих вы назвали,
Июльской ночи огоньки.

20 июля 2008 г.




                      * * *

Вечерний троллейбус — чудо.
В таком вот просторном храме
Я еду к тебе отовсюду,
С июльскими еду дарами.

И может, кастальского тока
Касается он вершиной;
И было бы слишком жестоко
Назвать троллейбус машиной.

Июль 2008




                 Зима

— Будем чайник кипятить?
— Будем, будем, —
По-сизифовски катить
Камни буден.

Август 2008




                        * * *

Ах, на полках моих корешки
Ты рассеянной тронешь рукой.
За окном — и шаги, и смешки,
Чей-то голос и кашель сухой.

За окном моим — зрительный зал,
Там роняют впотьмах номерки.
Чутко слушая, что ты сказал,
За окном догорят огоньки.

Только ты почему-то молчишь,
Повторяя рассеянный жест.
За окном моим — снежная тишь,
За окном — театральный разъезд.

2008




                        * * *

Дождь за окном. Дождь за окном.
Может быть, думаем мы об одном?
Ведь не случайно откликнулось сердце
Другу дождю и дождю-одноверцу.

Как хорошо, что опять задождило,
С каждым дождём я тебя находила:
Дождь — Ариадны волшебная нить —
Тем, кто не хочет свой путь изменить.

Знаю: однажды дождь прекратится,
Будет клубок по ступеням катиться...

Нить Ариадны уже не нужна:
Мы уже рядом — возле окна.
А за окном — вот такой же дождливый
День нашей встречи, встречи счастливой.

26—27 августа 2008 г.




                       * * *

                               Т. Ш.

Когда ты чешешь баловня-кота
Волнующе-прекрасными руками,
Как море, отступает суета, —
Мне кажется, что кот лежал века, —
Как полоса прибрежного песка;
И схожи кучевые облака
С его пушистыми боками.

О время! Ты умеешь отступать,
Термин оставив пограничный,
Или, хотя бы, куст черничный,
Где можно ягод поискать.

Не так уже страшны твои тиски,
Когда мы, тишине доверясь,
Ступаем на прибрежные пески
Иль опускаем руки в вереск.

Как я любила пляж озёрный!
— Иголке, впившейся в ступню,
Вам, обнажившиеся корни,
Я никогда не изменю.

Песчаный пляж пересекая,
Ручей — как детская рука —
Тянулся к озеру, сверкая;
И, кажется, текли века, —

И липли терпкою смолою
К велосипедному рулю...
И я опять уйду в былое,
Иголкой ногу уколю,

В знак благодарности глубокой
Я зачерпну песчинок горсть,
Но в этой тишине высокой
Я буду гость... и только — гость...

Август 2008




                      * * *

Ионический завиток...
Пусть поют на ветру колоннады!
Одиночество — это глоток,
За которым тянуться надо.

Одиночество — это рост...
— За стволы, устремлённые к свету!
Это рыцарский панцирь корост
И скитальцев многие лета.

Одиночество! Ввысь стволы
Пламенеющей готикой сосен!
Знаю, ждёшь от меня хвалы,
Бескорыстная щедрая осень.

Одиночество честным лбом
Прислонилось к оконной раме.
Одинокий ребёнок — в любом —
Устаёт играть вечерами.

Одиночество — юный недуг?
Роковая каева льдинка?
Или — чёрный толстовский дуб
В ожидании поединка?

4—12 октября 2008 г.,
13 января 2009 г.





                      * * *

Ты мне ни в чём не отказал:
Кронштадтский берег показал,
И листья рыжие в песке,
И даже парус вдалеке.

Моё забвение прости,
И с лёгким сердцем отпусти, —
Теперь прийду, теперь вернусь,
А если вспомню — улыбнусь.

Как были мы с тобой смешны:
Я отступала от волны,
Достала камушек со дна,
Рукой коснулась валуна,
И створку ракушки морской
Ловила мокрою рукой!

И хоть мне больше сорока,
В кармане — мокрая рука,
А в туфлях — камка и песок,
Нептуна долгий волосок,
А золотые камыши —
По берегам моей души.

5 октября 2008 г.




                    * * *

Весь в морщинках-ручейках
Старый дуб в моих руках.
Мне его не обхватить,
Но об этом — что ж грустить, —

Обойду его потом,
Вместе с пушкинским котом.
Жёлтый жёлудь подберу,
И потрогаю кору,

Я и тем уже горда,
Что потрогала года.

Летописец Аввакум
Записал древесный шум,
Много перьев очинил,
Много он извёл чернил,

Эта летопись стара —
Как дубовая кора.

5 октября 2008 г.




                 * * *

Ветер окна задувает,
Свет дробит на огоньки.
Ласку лета забывает
Кисть рябиновой руки.

Лишь синичка на кормушке
Что-то сердцу объяснит;
Как серёжка в женском ушке,
В ушке осени звенит.

Аристократизм ненастья:
Снова в утлых башмаках
Ты ко мне приходишь, счастье,
С мокрой веткою в руках.

Эта ветка так искрилась
В свете верных фонарей;
Снова осень повторилась
И опять проговорилась
На прощанье, у дверей...

24 октября 2008 г.




                        * * *

                                            И. М.

Ты мне ни дождиночки не надоел,
Ты мне ни снежиночки не наскучил, —
Просто — мы сумерничали без дел
В городе милом под снежною тучей...

24 ноября 2008 г.




                      * * *

Там улитки живут при дороге,
Там душица цветёт у пруда,
И стоит на ветхом пороге
В запотевших вёдрах вода.

В тишине ломаются ветки,
Отмечая яблочный год,
И ласкается в ноги к соседке
С иностранным именем кот.

Хорошо там лепится глина,
Да дымит отсыревшая печь,
На холме, среди стеблей длинных,
Хорошо там на спину лечь...

Так же дружно, как копны метали,
Как сгребали весною листьё,
Вы сегодня пред Богом предстали,
Да забыли ль земное житьё?

Всё мне слышится голос: «Сьпякотна!
Больно вишня у вас хороша!»
И по-прежнему смотрит заботно
Отошедшая в вечность душа.

Ноябрь 2008




                        * * *

Стало сердце речкой безвестною,
Затерялось где-то в глуши...
Ты знаком с топонимикой местною:
Как зовут его там — напиши!

Может, «Светлою», может, «Чёрною»,
Ну а может — притоком Шексны?
Проточилось ли сердце упорное
До родимой моей старины?

По весне оно — разливается?
Берега его — высоки?
Напиши, как оно прозывается, —
Как назвали его мужики?

9 декабря 2008 г.




                      * * *

Я старое слово «распутица»
Сегодня всю ночь повторял, —
Колёса по-прежнему крутятся,
А бедный будильник — застрял.

Не время ль дорогой просёлочной —
Просёлочной — как-то верней! —
Меж спящих и царственных ёлочий
Направить усталых коней?

Колёсам там трудно ворочаться, —
Накручено трав на оси,
Но сердцу упрямому хочется
Доехать до самой Руси.

9 декабря 2008 г.




                      * * *

                                            В. Ж.

Помнишь ли ещё Гаттамелату,
Гипсовую лошадь-экорше, —
Там, где за умеренную плату
Совершенствовались мы в карандаше?

В перерывах бегали на крышу
И играли с водосточною трубой, —
Я сейчас ещё отчётливее слышу,
Как хохочет наш декабрь голубой.

Брошенная гайка пролетала
Все положенные восемь этажей,
И труба безмерно грохотала,
Словно Мефистофель хохотала,
Голубей смущая и бомжей.

В глубине железного ботфорта
Исчезали наши медяки,
Просто мы с тобой играли forte,
Мы играли forte в две руки.

10 декабря 2008 г.




                            * * *

                                        В. Ж.

Мы видимся редко — всё реже и реже, —
Но время связующей нити не режет, —
Она нас связует, связует, связует,
И, знаешь, она нас с тобой обязует

К чему-то такому, что высказать сложно,
Но если своей изменить подорожной,
С почтового тракта просёлком свернуть,
Озябшие руки к тебе протянуть...

Но время течёт от невстречи к невстрече,
Сутулит Исаакий крылатые плечи,
Тоскуют сирени, зачем мы не вместе, —
«О Свѣте, чему помрачилися есте?»

10—18 декабря 2008 г.




                     * * *

Здесь дни, как резные фигурки, малы
На шахматных досках,
А тьму половецкую тащат волы
В скрипучих повозках.

Декабрь 2008




                      Городу

Мне страшно, что тебя могло не быть, —
Ты мог остаться лишь мечтою,
И вместе с ночью золотою
Над финскою равниной плыть,

Что солнце не нагрело крыш,
Не розовеют колоннады,
И поздно вечером из сада
Не выйдет с мамою малыш.

Как далеки: тот первый сруб,
Тот домик с печкой изразцовой, —
И мой восторг, слетевший с губ,
Мой Летний сад, мой мост Дворцовый.

Войною выбитый массив —
Он Росси ждёт, он ждёт Кваренги,
Как воздух в городе красив,
Деревьев строгие шеренги.

Сегодня дождь ему к лицу,
А завтра — мокрые панели,
Подносят здания к лицу
Весной душистые синели.

И я с волненьем подойду
К архитектурному уродцу,
И сразу вспомню про звезду,
Дневную, в глубине колодца.

Какое счастье, что когда
Срастались века половинки,
Не засоряли города
Архитектурные «новинки»;

Их выносили за черту,
Их называли просто «точки»,
И их тянули в высоту
Всех кранов башенных звоночки.

Но, может, пущенной стреле
Ещё не время приземлиться,
И город мой летит и длится,
Как совершенство на Земле.

Здесь всё возможно перенесть:
Шарфом закутавшись потуже,
Сказать, что этот город есть,
И вечно в нём пребудут лужи.

На всякий вкус, на всякий спрос
Пребудут лужи под ногами:
В пыльце цветочной после гроз,
И с парой мокрых папирос,
И с идеальными кругами.

5, 11 декабря 2008 г.




                    Невстреча

Они никогда не узнают друг друга:
Она на скамейке, а он — на другой, —
Две крайние точки садового круга,
Где гравий привычно скрипит под ногой.

У них за спиной осыпается роспись,
Там ветер пытается краски стереть,
И осень — немножко похожа на hospice,
Куда они вместе пришли умереть.

Они же сидят — два хоральных прелюда, —
Их что-то связало уже навсегда,
Быть может, — вот это зеркальное блюдо,
Знакомая с детства окружность пруда.

Но — Боже! — какое же там многоцветье:
И кадмий, и охра у них за спиной, —
Как осень пытается огненной сетью
Поймать эти души для жизни иной.

Январь 2009




                            * * *

Мне нравится снега таинственный вес:
Так — плащ на плеча, так — рука на эфес.
Пусть к Вам этот снег на плечах донесут
Как амфору, как драгоценный сосуд.

Вы сразу поймёте, что в этом снегу
В тишайшем полёте я нас берегу,
И нашу беспечность, и то колдовство, —
На целую вечность нам хватит его!

Возьмите меня в тот трамвайный вагон,
Войдём, не сорвавши метельных погон;
На мокрых ресницах у Вас — огоньки,
Мы едем — и мы уже так далеки...

Январь 2009




                      * * *

                      «Сердитый окрик,
                        дёгтя запах свежий...»
                          Ахматова


Солнце нагрело поверхность стола
Около локтя.
Помните, рифма к поэту пришла
С запахом дёгтя?

Мне этот запах почти не знаком;
Может, в деревне?
Парни мазницу уносят тайком
С запахом древним?

Запах крестьянского колеса,
Названный «свежим», —
По непроезжим, через леса,
И — по Разъезжим!

Чуть выдувает бензинную гарь
Ветер балтийский, —
Где же ты, где же, русская старь, —
Запах российский?

1 марта 2009 г.




                          * * *

Деревья — дети, — их не укачать,
К ним все ветра протягивают длани,
Устав на их вопросы отвечать,
Не веря в исполнимость их желаний.

Берёза милая! Ты в огненном жару
О чём-то шепчешь, по небу метаясь;
Одетая во взрослую кору,
Я всё-таки понять тебя пытаюсь!

И яркая берёзовая падь
Тревожит восприимчивое зренье, —
Из-за тебя я вновь не буду спать:
Твое горенье — и — моё горенье!

Март 2009




                        * * *

На потолке световая лыжня, —
Ты ли, мой свет, добежал до меня?

Тонкою коркой на варежках лёд, —
Бег это был, или, всё же, полёт?

Ёлочкой в гору, вихрем с горы,
По уговору, через миры.

Может быть, тысячи лет световых,
Может, с курганов сторожевых,

Может быть, с дальнего маяка, —
По уговору — через века.

Март 2009




                      * * *

На заоконной жести шапки снега,
Он будет падать, капать и стучать.
Он достучится до седьмого неба,
И я хотела с этого начать.

Весна 2009




                         * * *

                                        И. М.

А за окном всё вычерки и прочерки, —
Мелькают против солнца воробьи;
Не разобраться мне в весеннем почерке,
Не прочитать послания твои...

Такая жизнь мелькает суетливая
За солнечной мембраною окна, —
Я всё ещё, наверное, счастливая,
Но я уже с тобой разлучена.

18 мая 2009 г.,
Санкт-Петербург





           * * *

Деревенское лето…
Мы стыдимся безделья, —
На коленях у света
Всё дрожит рукоделье.

Это всё-таки лето, —
Даже если тоскуешь,
Наглотаешься света —
И ничем не рискуешь!

Но милее мне осень
И ночей непролазность,
Разорившихся сосен
Горделивая праздность.

Промотаем июли —
Чудом нажитый грошик —
И оставим на стуле
Платье в белый горошек.

После — вспомним, как дули
На смешные порезы…
Промотаем июли!
Мы богаты, как Крезы!

Горы, 6 июня 2009 г.




                  * * *

Нагоняет ветер с залива
Нам морщинки на берега;
Деревенская старость смешлива,
Городская старость — строга.

Оттого ль, что глядит на закаты,
Сеть морщинок ладонью прикрыв,
Деревенская старость — поката.
Городская старость — обрыв.

Но бывает — глаза из плача,
Как рубахи из полотна.
Да, бывает совсем иначе,
Если старость осталась одна.

И не важно: в пустой ли квартире,
На залавочке ль у окна, —
Чуть подправив на ходиках гири,
Эта старость не знает сна.

Сколько тихих молений о смерти,
Сколько крохотных дел под рукой…
О, не верьте, не верьте, не верьте
В равнодушие и покой.

Горы, 11 июня 2009 г.




                * * *

                                 И. М.

Мимо трав, с конвертом белым,
К покосившейся избе, —
К письмоносице за делом:
Отправлять письмо к тебе.

Узкоплечие закаты
Протеснились меж сосён;
Между строчек есть раскаты, —
Вот приснились — и спасён!

Между сосен, между строчек —
Поднеси ладони вплоть —
Меж чернил-чернорабочих,
Уменьшая слова плоть,

Заменив её сияньем,
Окружив её кольцом, —
Напоив её слияньем
Между словом и творцом…

Мимо трав, с конвертом белым,
Оставляя слева сад, —
К письмоносице, за делом,
Отправлять тебе закат!

17 июня 2009 г., Горы




                        * * *

                                        И. М.

Мы нехотя руки с тобой развели,
Затем, чтоб под ними прошли корабли,
И волны — рванулись,

Как груди, — из пенных голландских рубах,
И вечность осталась, как соль на губах,
Когда мы проснулись.

24 июня 2009 г., Горы




               Кошка

В репейниках и колтунах, —
Всю ночь по саду прослонялась,
Во сне за бабочкой гонялась,
Уснув на брошенных штанах.

Ей снилась ласковая пясть —
Рука вечернего светила,
Все пальцы в шёрстку запустила,

И кошка думала, что часть
Луча глазам принадлежала,
И тень вечерняя бежала,
Разинув розовую пасть.

И туча, страшная как пёс,
Гремела будочною цепью,
И ветер на руках пронёс
Ребёнка — спящего — над степью.

4 июля 2009 г., Горы




               Зеленогорску

Психея, девчонка! Ты вся в синяках!
Ты в розовых шортах и белых носках!
В застёжке сандалий застрял стебелёк;
Нога на педали, в сачке мотылёк!

Ты можешь под гору лететь, дребезжа,
Подкравшись к забору, увидишь ежа.
Ты ходишь в полоске из бересты,
Пусть ветер в причёске забудет персты…

Печали, печали, они подросли...
Леса укачали, ветра унесли,
Качали и пели, смягчая басы,
И старые ели смеялись в усы.

И воин, который от грома устал,
В скрипучей телеге девчонку катал.
Такая в морщинках его тишина,
Что даже цикада ночная слышна.

4 июля 2009 г., Горы




                    Озеро Нещердо

Время застряло, как поезд на переезде;
Стёртая надпись гласит: «Сьцеражысь цягнiка»…
Несколько летних, скучающих в небе созвездий
Вместе со мною зелёного ждут огонька…

Не зазвенят ли травы на сельских покосах?
Не пропоёт ли вечером нам мошкара?
Сердце невольно запуталось в вечных вопросах,
Времени нету, есть вечное слово «пора».

Я в Белоруссии. Плещут тяжёлые хвали.
Озеро Нещердо топит прибрежный камыш.
Здесь нам по осени яблоки спать не давали,
Всё ли по-прежнему катятся яблоки с крыш?

Летнюю пору всякое зёрнышко хвалит,
Падают в землю сны деревенской души,
Только вот сердце — катит тяжёлые хвали,
Озеро Нещердо топит свои камыши.

9 июля 2009 г., Горы




                     * * *

Дождь. Он едва ощутим на слух.
Если же чуть постоять на крыльце,
Запоминается старый лопух —
Как выражение на лице.

Учится сердце запоминать;
Учится сердце года, года…
Чтобы наверно про дождь узнать,
Ты выходи на крыльцо иногда.

Ты этот дождь к глазам подносил,
Чуть изгибая запястье руки:
Стрелки бежали, — дождь моросил, —
Дождь вырастал из небесной щеки.

И не жалей ты года, года!
И без того уж они прошли!
Ты выходи на крыльцо иногда,
Чтоб постоять на краю Земли.

22 июля 2009 г., Горы




                      * * *

                                        Т. Ш.

В автобусе, покинув тень навеса,
Мы занимали жаркие места, —
Минуты, полные торжественного веса,
Прощанье с городом, задержка у моста.

Сидели и мороженное ели,
Пристроили рюкзак у башмака,
А детский привкус полоцкой недели
Ещё тревожил кончик языка.

Но вот, к ногам подошвы привязали,
Ахеяне взошли на корабли…
А мы с тобой на полоцком вокзале
Последние минуты провели.

А этот город, где переезжает
Четвёрка через быструю Двину,
Он прерванные речи продолжает,
И ничего не ставит нам в вину.

1 августа 2009 г.





                      * * *

Может, ветер с залива? Но сразу же что-то
Натянулось в душе парусиновым белым крылом.
И чудовищный скрип — это скрип моего поворота, —
О, всего лишь над старым столом.

Это — сила, которую просто зовут противленьем;
Противление силе иль противление злу.
В нашем городе ветры — обычное очень явление, —
Распахнулось окно, и бумаги лежат на полу.

Знаешь розу ветров?
В подворотнях и арках
Расцветают её лепестки.
Если ветер суров,
На стремительных шнявах и барках
Крепко держат его моряки.

Но и вам — парусить,
Мои пыльные зимние шторы,
По утрам-вечерам,
В эту жизнь привносить
Беспорядок, который
Нужен мне и ветрам.

Март — октябрь 2009




                * * *

Я тебя немножечко корю
За небрежность в платье и еде,
Но Твою Распущенность люблю,
Как кувшинку жёлтую в воде.

Может быть, далёкий твой Fribourg
Чуточку тебя переродит;
Или твой характер усидит
Между двух рознящихся культур.

Здесь ты мог по городу летать
И над повседневностью парить, —
Там тебе придётся подметать,
Макароны жёлтые варить.

Всё это, конечно, ерунда,
Только жаль, что ты в такой дали.
Закипает в ковшике вода?
Ты её немного посоли!

3 августа 2009 г.




               Седьмое августа

Седьмое августа — вот день моих мучений!
Семь платьев я успела износить!
Как долгий путь без всяких приключений:
Идти, идти, — и только грязь месить.

Ну что же, я Сегодня отбурлачу,
Прилягу у закатного костра…
Но может, я тебя ещё оплачу,
Когда ты станешь попросту «вчера».

7 августа 2009 г.




               Закат

Не говорю уже: «Погреться!», —
На севере, а не в Крыму.
Но дайте сердцу насмотреться,
Больному сердцу моему.

Чуть розовеющие спилы
Неразберихи дровяной, —
Так пятки розовые милы
Резвуньи — девочки иной!

Мелькают всюду пятки эти —
Резвится солнце перед сном,
Берёз таинственные сети
Поймали амфору с вином.

И ты мне видишься, шалунья;
Застыв над розовым песком,
Ты что-то пишешь там, колдунья,
Обутым в туфельку носком.

И Гелиос на колеснице
В свои чертоги не спешит;
И что-то в письмах юной жрицы
Его тревожит и смешит.

Я знаю: там кругом ошибки,
Смешались, стонут языки,
Но невозможно без улыбки
Читать закатные пески!

8 августа 2009 г.




                      * * *

Бывают дни… По мокрому торшону
Так мастерски написаны они,
Что хочется сказать тебе: «Взгляни!
Всё удалось художнику большому».

И так же точно: без карандаша,
Не уточняя и не подтирая,
Такие дни отобразит душа,
На кончик кисти набирая.

Там прикоснулась, там взяла теплей,
Там загодя оставила пробелы,
И хочется сказать себе: «Смелей!
Ещё чуть-чуть, и акварель запела!»

И девочке, которую учу
Легко писать ромашки полевые, —
Мне кажется, я ей сказать хочу:
«Сегодня ты их видела впервые!»

Отдайте же ребёнку мастерство —
Счастливую способность длиться,
И не невольте сердца своего
Ни плакать, ни смеяться, ни молиться!

11 июня, 10 августа 2009 г.




                * * *

                                  И. М.

Помнишь бабочек над полом?
Помнишь августовский зной?
Ветер, спрятанный Эолом
В складках завеси дверной?

Этой ночью мы дышали,
И лежал у самых ног
В кружевах тревожной шали
Света спрятанный клинок.

Сад потрескивал от жара,
В растревоженную близь
От удара до удара
Крыши тёмные лились.

Пусть не лавром, не лимоном —
Свежескошенной травой, —
Поделись со мною стоном
Мошкары над головой!

И когда совсем иное
Заслонит тебя стеной,
Стукнет яблоко ночное,
Предугаданное мной.

11 августа, 14 октября 2009 г.




                 * * *

Мокрый стол — зеркальный стол,
А над ним — наклонно — ствол;
Тень от старого ствола,
Ты на стол рукой легла.

Как знаком мне этот жест:
Милый гость не пьёт, не ест,
Милый гость вина не пьёт,
Он, задумавшись, поёт.

Протянул он руку вдоль,
Опрокинул хлеб и соль,
Распустил мужской кулак
И поёт о том, что так, —

Так любима, далека…
И лежит его рука,
Как опавших яблок сон,
И не верится, что он,

Тихо встав из-за стола,
Скажет: «Молодость прошла,
Недосуг мне далей петь»,
И возьмёт челнок и сеть,

Встанет с утренней росой,
Безголосый и босой.
Но тревожит жест простой:

Апеллесовой чертой
Тень от старого ствола
На дощатый стол легла.

18 августа 2009 г.




             * * *

Ветер детской беготни,
Вместе с мальчиком усни;
Самый лучший из ветров,
Ты попал ко мне под кров.

Много их, ветров весёлых;
Затихают ветры в школах.
Детский царствует Эол
В коридорах старых школ.

Чинно ходят в коридоре
Ветер Саша, ветер Боря,
Подлетел на перемене
Ветер Валя к ветру Гене.

Пишут ветры и читают,
Но из школы — вылетают.
Вылетают из дверей
Ветры Лена и Андрей.

16 августа 2009 г., Горы




                      Петергоф

Мы в это празднество войдём воротами,
Купив билетики за N рублей;
Пусть двести первыми, пусть шестисотыми
За поворотами твоих аллей —

Хочу торжественно о чём-то спрашивать,
И каждый заново узнать фонтан,
И тени старые хочу донашивать, —
Пятнистый солнечный носить кафтан!

Мой парк истоптанный, мой парк исхоженный!
Ты вновь врываешься в мой поздний сон:
В руках у девочки билетик сложенный,
В зрачках у девочки горит Самсон.

20 августа 2009 г.,
Санкт-Петербург





               * * *

Перелесок от перелеска
Недалёк, недалёк, недалёк.
Отдышавшись от знойного блеска,
На опушке сорву стебелёк.

Безотчётность этого жеста,
Что таилось в тебе века?
И кому, наконец, известно:
Почему к стебельку — рука?

Может, с этой каплей горчащей,
С этой горечью травяной
Ощущаешь себя горчайшей,
Позабытой Богом женой?

Видно, полем идти — оглянуться,
Шила — ниточку надкуси,
А сорвать стебелёк — прикоснуться,
Причаститься тайнам Руси.

24 августа 2009 г.,
Санкт-Петербург





             * * *

Вновь сентябрьские лужи
Морщат облачные лбы.
Затяну-ка я потуже
Узелок моей судьбы.

Затяну-ка я потуже
На затылке палантин, —
Вы, задумчивые лужи,
Лучше всех моих картин!

Оттого ль, что Вас морщинит
Чуть заметный ветерок,
Оттого ль, что осень минет,
Оттого ль, что всё не в срок, —

Так отчётливо-тревожно
И отчётливо-светло,
Словно счастье осторожно
Прямо к сердцу подошло.

8 сентября 2009 г.,
январь 2010 г.





                * * *

— Календарь застрял на мае.
Приезжай, переверни!
Очень нежно обнимаю
И уже считаю дни.

— Календарь перевернём
Мы уже во вторник днём...

10 сентября 2009 г.




        Польский грошик

Меня твой грошик веселит:
Он маленький и неразменный;
Он очень даже посполит,
Он где-то в Польше был отлит,
Он искупался в чаше пенной...

Пусть эта крохотная мзда
На книжной полке запылится;
Тебя уносят поезда,
И, словом, трудно веселиться.

Но этот грошик неделим,
Как Демокрита древний атом, —
О, ты запомнишь, милый «IM»,
Сентябрь в две тысячи девятом!

28 сентября 2009 г.




                      * * *

Осень, ты от крови и от плоти.
Скоро, скоро листьям отшуметь.
Но пока ещё в осеннем флоте
Чистит ветер солнечную медь,

Не дари мне ни картин, ни безделушек,
Но оставь моё восторженное «Ах!»
В шёпоте берёзовых макушек,
В пригородных дачных поездах!

26 сентября 2009 г.




                      * * *

Брызни в лица влагой дождевою, —
От бесчувствия меня освободи;
Называю я водой живою
Питерские хмурые дожди.

Хорошо, что мы с тобой вернулись:
Дрогнул город в облачной груди,
И щекой небритой прикоснулись
Питерские хмурые дожди.

6 октября 2009 г.




                        Лес

От резкого ветра глаза заслезятся...
Казалось, что негде такому и взяться!

Земной ни один не нарушен закон,
Но путы свои разорвал Лаокоон,
И мозг отрешился привычных сетей;
То зрение ангелов или детей?

Ведь — ветром пронизан и солнцем просвечен,
Три века — не узнан, сто лет — не замечен!
Меня ли дождался? Ко мне ли метнулся?
В моих ли объятьях счастливым проснулся?

От резкого ветра слезятся глаза, —
Ведь это за гранью! Немыслимо! За!
За той проведённой рассудком чертою,
Где осень уже не зовут золотою!

Здесь нужен эпитет мучительно-честный,
Пылающе-мокрый, смертельно-отвесный, —
Ведь Осень — внезапна, и подняты сходни,
Нет Осени — завтра, есть Осень — сегодня!

Пишу как попало, пишу как придётся,
И верю, что осень однажды найдётся,
Как жёлудь — в дырявом и мокром кармане,
Как солнце — в сирени, как счастье — в романе!

11 октября 2009 г.




                  * * *

Снова детства огонь проблесковый
Заиграет в морозных снегах...
Нет на свете средства такого
Обесцветить детское «Ах!»

Не отмоешь черничных пятен,
И — пускай моя мысль грешна, —
Даже ангел мне не понятен
Без такого лесного пятна...

Из дошкольной, правдивой, изустной,
Раскрошив архаический мел:
Снег бывает и вкусный, и грустный,
Он не холоден, и не бел...

В чёрно-белые взрослые зимы,
С каплей рыжего фонаря,
Пробираются пилигримы
Из дошкольного словаря.

Допотопные топчут лыжи
Хвойный мусор, сосновый сор,
И зима отступает в брыжах,
Как галантнейший мушкетёр.

28 октября 2009 г.




                  * * *

                                 И. Г.

Глаза? Само проникновенье:
Так птицы входят в облака.
Я — облако... Ещё мгновенье...
Я — неизвестная река.

Ещё мгновенье — приводнились:
Не поднимая головы,
Я понимаю, Вы мне снились.
Одно мгновение, увы!

Но отчего так сердце бьётся?
Уже ли я Вам не чужда?
Ваш лебедь плещется, — смеётся
Его принявшая вода.

13—14 октября 2009 г.




                  * * *

Так же медленно, как валидол,
Соблюдая тот же обычай,
Тает снег, — он уже прошёл...
В глубине каких подъязычий —

Послевкусие первых снегов,
Послеснежие — остаётся, —
Узнаваемость берегов
От младенчества нам даётся.

Непреложная, как вода, —
Мы же пили её не однажды, —
Но проходят года и года —
До какой-то осознанной жажды.

Берега, которые вслепь
И на ощупь отыщешь, мучась, —
Добровольная наша крепь,
Некорыстная наша участь.

14 октября 2009 г.




                      * * *

Ходила за снегом и в магазин,
И видела рыжие листья вблизи;
Асфальтопись осени — нынче звонка,
Асфальтопись осени — чья же рука?

Уже ли мы вновь не узнаем руки,
И скоро останутся лишь черенки
От влажных и тёплых кленовых мазков?
Асфальтопись осени — для башмаков?

Как грязь под ногами, как песни для ног?
Но ты, упрекающий нас черенок, —
Неважно, что ты отписался дотла,
Неважно, неважно, что осень прошла,

Неважно, неважно, что жизнь коротка,
Неузнанной пусть остаётся рука, —
А важно, что так и уходят в века:
До сути, до мокрого черенка!

23 октября 2009 г.




                       * * *

Доводят уныние, осень и мрак
Парней в деревнях до бессмысленных драк;
Художник с досады порвёт полотно,
И пьёт в одиночестве мрак и вино.

И тешится сердце нагонной волной,
Какой-нибудь старой забытой виной,
Дойдёт до отметки своей роковой,
И спорит с кипящей и гневной Невой.

Но стыдно, ей-богу, себя утешать:
Мол, времени года нельзя помешать,
Мол, так непреложны и осень, и мрак,
Мол, трудно в деревне без пьянства и драк...

Затем и даны нам ветра и шторма,
Чтоб осенью мы не сходили с ума.
Но, может, нужнее нагонной волны —
Сознание общей беды и вины,

И, может быть, в двух бескорыстных шагах —
Такое же сердце кипит в берегах,
Пусть будет нам легче хотя б от того,
Что можно понять и утешить его.

24 октября 2009 г.




                   * * *

Полюбила я ночи тёмные;
Не однажды смотрела, куря,
Я в зрачки — по-детски огромные —
Проходящего ноября.

Из дождей, и ветров, и сырости,
Из троллейбусного кольца
Осень поздняя может вырасти,
Как из детского пальтеца.

Я люблю тебя, осень поздняя,
Твой недетский в глазах вопрос, —
Тишина твоя как-то серьёзнее
Отшумевших дождей и гроз.

Не прочесть мне твою кириллицу,
И до ижицы не дойти,
Но душа по-прежнему силится
Вместе с осенью подрасти.

4 ноября 2009 г.




                      * * *

Буду писать тебе письма с Почтамта;
В сводчатом зале я буду — статист.
Стукнут колёса: и там-то, и там-то
Скоро окажется этот лист.

Белая надпись на синем поле,
Кузов машины возле крыльца, —
Не оттого ли, не оттого ли
Сердцу мерещится звон бубенца?

Пусть по примеру забывчивой няни
Выспросит почта: «Кому? Куда?»
Пусть она даже чуть-чуть обманет, —
Переоценит свои поезда.

Две ли недели, три ли недели?
Долго ли? Коротко — ли?
Главное, чтобы письма летели,
Чтобы по-прежнему шли!

6 ноября 2009 г.




                * * *

И этот снег необъясним,
И что-то, связанное с ним,
И — но достаточно пока! —
Ведь снег — заглавная строка.

Не зодчим ли возведена
Для глаз летящая стена
Белее храма на Нерли?
Снега прошли, века прошли...

Искусству древнему под стать —
Не перестанет снег летать.
Рисунок снежных закомар —
Как бровь приподнятая — стар.

Над ними — изумленье лба —
Вся сводчатость и вся судьба.
А выше? Выше лишь шелом,
Задетый облачным крылом.

Трёхнефный строй и Божий лик
Под сводом снежных базилик.
Под снегом — тёмная листва —
И — свадьбы после Покрова.

11, 17 ноября 2009 г.




                  * * *

Горка книг с оранжевой вершиной
Твоего вчерашнего письма...
Огоньки проехавшей машины
Провожаю взглядом за дома...

18 ноября 2009 г.




            * * *

Грeжу фугой проточной
И пыльцой золотой, —
У трубы водосточной
Целый мир под пятой!

Говорливые ливни,
Говорливая жесть;
Может, были и бивни,
Если хоботы есть?

Этот мир узнаваем,
И разносит Борей
В дребезжащих трамваях
Семена фонарей.

Не уйдут музыканты,
Не задуют свечей,
И поддержат атланты,
Не жалея плечей!

19 ноября 2009 г.




                  * * *

Не так давно — дома стояли,
Как беккеровские рояли,
Предоставляя для игры
Свои открытые дворы.

Теперь — захлопнулась калитка.
Не пешеходный — проездной, —
Наш город, чуткий как улитка,
Припрятал мячик озорной.

И в век шипованной резины
Играют дети по домам,
И грустно ходят в магазины,
Сопровождая новых мам.

А дома — светят мониторы,
И дети не бегут гулять
В наш старый двор,
В тот двор, который
Умел учить и удивлять.

22 ноября 2009 г.




                    * * *

                              А. Г.

Потеряй меня в Петродворце;
Рук моих восторженные всплески,
Римского фонтана занавески,
Солнечные блики на лице.

Потеряй на долгие года,
Только улыбайся мне глазами,
Только плачь счастливыми слезами, —
Знай, что ты найдёшь меня всегда!

Для тебя ладони сберегу,
Влажный блеск летящего Каскада.
Знай, что уведу тебя из ада
Ветром подышать на берегу.

Веришь моему Петродворцу?
Знаешь, я давно там не бывала.
Твоему усталому лицу
Только рук моих недоставало.

Я его так нежно подержу,
Чтоб оно в глазах не расплескалось,
А потом спокойно расскажу:
До чего я в жизни доискалась.

23 ноября 2009 г.




                 * * *

Окна освещены...
Жизнь, с дополненьем: «чужая».
Две капитальных стены
Даже во сне не сближаю.

Люди напротив — в окне,
На расстоянии эха, —
Думаю, даже во сне
Я не услышу их смеха.

Может, там кто-то, в пальто,
Нервно играет ключами?
Детям читает Барто?
Смотрит на окна ночами?

Окна освещены...
Может, я вас обижаю,
Люди с другой стороны,
К жизни прибавив: «чужая».

Сонный построим квартал,
Милый мой García Lorca?
Нет, не бетон и металл, —
Чуткая ракушки створка!

Чтобы с другой стороны:
«¡Hasta mañana, señora!
Вы мне ужасно нужны, —
Мы не окончили спора!»

29 ноября, 11 декабря 2009 г.




            Ученице

По Каналу, по Каналу
Тянут баржи катера, —
Никогда бы не узнала,
Да увидела вчера.

Смотрит девочка из класса —
Век учись и век живи —
Тянут баржи мимо Спаса,
Мимо Спаса на Крови.

На мосту — невеста в белом
И растерянный жених;
Катера обычным делом
Проплывают мимо них.

Повседневная работа —
Ювелирный поворот;
Свадьба, дождик и суббота,
Вас встречают у ворот.

Ну, не чудо ль, в самом деле:
Баржи, свадьба, катера, —
Всё пришлось к концу недели
Возле школьного двора!

В ночь на 30 ноября 2009 г.




                   * * *

Оранжевая звень трамвая,
Дорожницы оранжевый жилет...
Свои воспоминанья отрываю,
Как старый трёхкопеечный билет.

И с радостью смотрю на край зубчатый
С надорванною левой стороной, —
Пусть это будет — мой восьмидесятый;
Обычный, неприметный, проходной.

Попутчики случайные, простите:
Есть что-то неделимое во мне,
Сто крат уже просеянное в сите,
Оплавленное в горестном огне.

О, эти драгоценные крупицы —
Как искорки морозные в снегу, —
До смерти не сумею поступиться!
Не смею, не умею, не могу!

1 декабря 2009 г.




                      * * *

Есть в городе нашем трамвайные дали,
Есть северо-запад и юго-восток,
Есть что-то дороже военной медали —
Дорожницы мокрый платок.

Порой он мелькает тому, кто устало
Вбирает трамвайную дрожь,
Хоть нас не военное время застало,
А новое горе и новая ложь.

О чём эти люди в вагоне мечтают,
И кто там считает в уме:
Как рано темнеет, как поздно светает,
И счёт предъявляет зиме?

Стучи, моё сердце, тревогой смертельной,
Расширенных глаз не темни.
Закончатся чем-то, наверное, Стрельной
Летящие сбоку огни.

6 декабря 2009 г.




                 Часы

                              И. М.

Твои вечера опоздают,
Мои вечера поспешат;
Пространства меж нами рыдают,
И стрелки безбожно грешат.

О, времени серый отрезок,
Судьбы безучастный аршин!
Как холоден ветер и резок,
Когда мы навстречу спешим.

Часы сочиняют гамбиты
И силятся их разыграть
(Стихи — это метод защиты,
И он уже вписан в тетрадь), —

А встарь они просто шагали,
Пристроившись к мёрзлым саням,
Впрягали и распрягали,
И корм задавали коням!

8 декабря 2009 г.




                     * * *

                                          И. Г.

Есть что-то неразгаданное в Вас,
Есть что-то, не очерченное даже...
Есть в сумерках один недолгий час,
Когда съезжаются к подъездам экипажи.

Вот — холод театрального фойе...
А память — недоверчиво тасует...
Ахматова на памятной скамье, —
Поможет ли? А может, дорисует?

Но холод театрального фойе,
И этот снег, летящий и слепящий,
Ахматова на памятной скамье, —
Ведь всё это — из жизни настоящей.

А там, где свечи испугав,
Вы снег стрясаете с бурнуса,
О, Вы не спрячете в рукав
Свои корраловые бусы?

Но, даже бус не разглядев,
Я Вас немедля угадаю,
Упрятав и переодев
Одним лишь словом: «молодая».

22 декабря 2009 г.




                    * * *

Вот — каменная трубка у щеки,
Таких минут не забывают...
Но страсть, как телефонные гудки, —
Одним нажимом обрывают.

Одним нажатьем рычага
И думой: «Не звони, не надо,
Ведь не сойдутся берега
Довольно чувственного ада!»

Но сколько нужно пережить,
Понять, почувствовать, увидеть,
Чтоб просто трубку положить
И даже словом не обидеть.

22 декабря 2009 г.,
15 августа 2010 г.





                        Пулково-2

Глазами — в толпе! Здесь легко потеряться.
Я знаю: такие минуты искрятся.
Сверкают они, как алмазные грани:
Сейчас ты шагнёшь из своей чужестрани.

Но всё так небрежно, обыденно, просто;
Хвосты самолётов и снега короста,
Но всё-таки — Deus, и всё-же — Machina,
Ведь дальше локтя и длиннее аршина!

Ты вышел из двери, а небо осталось,
Оно ожиданьем моим напиталось,
И вот уже сумка с отметкою LED'a, —
Так верно орёл приносил Ганимеда.

Но тихо! (И знак восклицательный пальца!)
Сейчас мы покинем неброское зальце.
Губами дотронусь, руками дотронусь.
Спасибо тебе, нарочитая скромность, —

К такой обстановке одно дополненье:
Сокрытое в сердце волненье, волненье...

26 декабря 2009 г.




              * * *

Ах, снег на улице валит,
И вдалеке от дома
Уже не действует Эвклид
И рельсов аксиома.

В далёком этом далеке,
За аркой триумфальной,
Все рельсы держит в кулаке
Весёлый бог трамвайный.

О, всех маршрутов огоньки
В браде его роятся;
Он точно знает, до скольки
Все встречи состоятся.

А мы с тобой — сто лет в пути,
И, смех не обрывая,
Нам нужно Стачек перейти
И подождать трамвая.

6 января 2010 г.




       Памяти Рубцова

Поэт — не один из сотен —
Один из морозной тьмы.
Приходят поэты из тотем,
Из северной русской зимы.

Их души, наверно, белили,
Как белят на солнце холсты,
И в северных реках мыли,
И души поэтов чисты.

Подобен весеннему клину —
Вздохните же, дождались! —
Он девушку, словно рябину,
Тревожно держал за кисть.

Дряхлеет на отмели лодка,
Белеет песок, как мел;
И тихий он был, и кроткий,
Когда о Николе пел.

Не нужно будить эриний,
Злословить его врагов, —
Смотрите, как вечер синий
Выходит из берегов.

Он отдал дань бездорожью,
Не подличал, не хватал.
Он встал над речною дрожью,
Он русским поэтом стал.

9 января 2010 г.




              * * *

Мне бы плечи атланта —
Тебя на плечо посадить,
От дошкольного банта
До первой любви проследить.

Все пути твои ведать,
Все таинства зимних коляд,
И апрѣльскiя вербы
Младенческий светлый прогляд.

Но не звон колокольный,
И не второю дрогнувший хор —
Мне мерещится школьный,
Осенний мне видится двор.

Гладиолусы выше
Макушек и маленьких ртов,
А над ними — как крыши —
Мелодии взрослых зонтов.

Может, девочка эта —
Посадили на плечи! Не трусь! —
Не Марина, не Света,
А наша дошкольная Русь.

10, 15 января 2010 г.




           * * *

Сердца бок лошадиный,
Не ходи ходуном.
Этой ночью, родимый,
Подыши над зерном.

Светлый замысел божий
Весь из малых толик, —
Сердце чувствует кожей
Каждый солнечный блик.

О своём Левитане
Помышляют сердца:
Запряжённые в сани
Постоят у крыльца.

Отмечать Воробьины
Станет солнечный кум;
Из-под ног лошадиных
Брызнет мартовский шум.

Сердце в рамку не вставишь, —
По весенним лесам
Сам и едешь, и правишь,
Ну а может, — не сам?

13 января 2010 г.




              * * *

Заведёшь радиолу,
И, если споткнётся игла,
Сразу вспомнишь про школу,
Какой она в детстве была.

О, позвольте споткнуться
На самом, на самом простом,
И к доске обернуться
В девятом, в десятом, в шестом.

Самомнения вчуже,
А паче — в себе — не терплю,
И весенние лужи,
Как старые марки, коплю.

— Мимо школьных акаций,
В дошкольную милую глушь,
Чтобы там доискаться
Босыми ногами до луж!

15 января 2010 г.




           Шпилька

Потерялась шпилька в зале,
В первом кресельном ряду, —
Мне как будто подсказали
Размышлений череду.

Невеликая потеря,
С кем ты только не роднишь, —
Я, восторженная, верю:
Ты меня соединишь

С тем былым обыкновеньем,
С модной шляпкой от Madame ***.
Опозданьям и смятеньям
Дань сердечную воздам.

Не вскрывать мне шпилькой писем, —
Шпилька канула в века, —
Но прекрасно, что зависим
Этот мир от пустяка!

Кто найдёт её случайно?
Век другой и Свет другой, —
Вечно спешка, вечно тайна
У столетий под ногой.

Ах, тряхните головою,
Если что-то не по вас!
Металлическая хвоя,
Старый бабушкин атлас!

Слово нежное «зашпилить»
Держит запах старины,
Помогая пересилить
И тревоги, и вины.

Так теряйте же, теряйте!
(Звук паденья очень тих).
Безотчётно повторяйте
Жесты бабушек своих!

29 декабря 2009 г.,
17 января 2010 г.





                 * * *

Мне нравятся твои замашки.
Небрежен свитер, в туфлях — течь,
Не отутюжены рубашки;
В карманах — дырочек картечь

Заштопана рукой прилежной.
Ты весь — опушечный, сквозной, —
Твоих сомнений оттиск нежный
Намечен финскою волной.

20 января 2010 г.




                 * * *

Красная ниточка тянется вниз:
Десять, пятнадцать, двадцать.
Снова морозит. Бранись — не бранись,
Нужно собой оставаться.

Шапки ли, варежки, свитера —
Сбросить и чаю напиться.
А у берёзы — только кора,
Пыль снеговая, синица.

Да, в эту зиму что ни надень,
Всё нам покажется мало;
А у подруги — летняя тень
Снова на спицы попала.

Опыт Емели как-то претит:
Царство нагретой лежанки, —
И отчего-то сердце грустит,
Глядя на детские санки.

Дети — от века, что воробьи:
Греются солнечным бликом.
Не предавайте зимы свои
В их неуменьи великом:

Вовремя кушать, вовремя сесть,
Вовремя сделать уроки, —
Детские зимы можно прочесть —
Как гениальные строки.

28 января 2010 г.




                 * * *

Зима — как сказочный вокзал;
Там эхо наших разговоров
Три месяца не сходит с хоров.
Там кто-то к ветке привязал

Непрочный туесок кефирный
И бросил горсточку крупы.
Там голос говорит надмирный,
Скрипят поэзии стопы.

Но часто думается мне:
Зима — не только ожиданье, —
Её пути, её преданья
Самодостаточны вполне.

Давно завязан узелок,
И, словно нитка за иглою,
К нам дотянулся древний слог
И всё узорочье былое.

Царит веселье без конца,
Когда я двери открываю
И снежный эполет срываю
Внезапно с гостя-гордеца.

Когда ещё тебе случится
С мороза в комнаты шагнуть,
Таким радушьем заручиться,
В такие очи заглянуть?

4 февраля 2010 г.




                         * * *

                             I

Из булочной выйдешь — смеркается лишь;
Идёшь, и общенье с кондитером длишь.
Невольно уносишь в мороз и снега
Начинку пирожных и цвет пирога.

Какая же связь у зимы и конфет?
А, может быть, попросту нет никакой?
Но, кажется, сердце нащупало след
Своей не корыстной и детской рукой.

Ваниль, марципан и мускатный орех,
Конёк картонажный, метель конфетти...
Добавим улыбку и солнечный смех
Ребёнка, которому нет десяти.

                             II

В блокадном и детском твоём ноябре —
Такое лишь в руки господни —
Две девочки вспомнили о мишуре,
Присущей поре новогодней.

Открыли коробку, с обоих концов
Дыханием греют ладони.
Там в книжке-обманке — комок леденцов?
Какой помолиться иконе?

Та горсточка слипшихся леденцов —
Одно из семейных преданий, —
Ведь это же чудо, в конце-то концов,
А может, одно из заданий

Крылатого ангела твоего,
Одетого в тусклую каску;
Он чем-то похож на бойца ПВО.
Защитную крыльев окраску

Он сменит, когда разорвётся кольцо,
Но лик его писан при свете
Блокадной лампадки, и помнят лицо
Одни лишь блокадные дети.

5, 6 февраля 2010 г.




               Сны

Снов оборванные клочья
На сырой летят порог...
Вечно — пёстрые обочья
У ночных моих дорог.

Видно, сердцу полюбились
И овраги, и кусты;
К берегам души прибились
Снов оборванных листы.

Сны не долги, сны не кратки,
Но бывает, что Морфей
Забывает в сонной складке
Цепкой памяти репей.

Ты рукой его нащупай,
Потихоньку уколись.
Не рассматривай под лупой, —
Сгинет сказочная близь.

Нас, усталых и тревожных,
Сны уводят, как клубки.
Мы в канавах придорожных
Оставляем башмаки.

Ходим юны, ходим босы,
Точим русла — как вода,
И труднейшие вопросы
Разрешаем без труда.

Я люблю ночных тропинок
Перебивчивый мотив,
Но уходит ночь, как инок,
Очи долу опустив.

И поспешною рукою
Гасит чудную свечу...
— Мне приснилося такое,
Но об этом умолчу.

10 февраля 2010 г.




                       * * *

Мне девушку жалко: она — продавцом
В стеклянной засиженной клетке.
Мне видятся подвиг с таким вот лицом,
Красивые вольные предки.

Могла бы учителем в класс заходить,
Касаться виолончели...
Такие умели в войне победить,
Такие на крыльях летели.

Ах, ей бы глядеть с новгородской стены,
Как памятной Марфе Борецкой.
Кому эти подлые тряпки нужны,
Фуфайки с наклейкой турецкой.

Мне девушку жалко, мне жалок её
Остывший в стаканчике кофе,
Ведь нету минуты на что-то своё
На этой торговой голгофе.

12, 13 февраля 2010 г.




                 * * *

Не пой мне, птица сладкой неги, —
Я забываться не хочу.
Об этих сумерках, о снеге
Сама я сказку нашепчу.

О том, что улицы похожи
На русла в снежных берегах.
О том, что мы с тобою вхожи
В прожжённых солью сапогах...

Куда? Куда ж ещё со стужи —
В прихожей тапочек не жди —
Конечно, в солнечные лужи,
В капеллы стройные — в дожди.

Не хвостик выдумки овечий,
И не подавленный зевок, —
Пою оснеженные плечи
И время, полное тревог.

Заснёшь — и тайна умалится, —
Давай — как окна — осветим
Часть улицы, где время длится,
Где век минувший ощутим.

Я знаю: мы с тобой спешили,
Но ошибиться не могли, —
Снега нас в детстве насмешили;
Нас — как кувшины — обожгли

Навеки русские морозы.
Такими вышли мы из стуж,
Чтоб ливни русские и грозы
Звучали в горловинах душ.

17 февраля 2010 г.




                     * * *

Ни соринки, ни веточки хвойной;
Ничего, ничего, ничего.
Этот день, как цветочек обойный:
Ты глядишь — и не видишь его.

Но — понравились строчки у Стаффа
Про божественный вздох, про пчелу,
И сама не заметила — γράφω
Подошла ненароком к столу.

И, наверное, делай — не делай
Повседневных рознящихся дел,
А зима так и пишется: «белой»,
Если только её не задел.

На полях оставляют заметки:
Ты запомнишь, как в феврале
Я задела снежную ветку,
На которой лежал Шурале.

22 февраля 2010 г.




                     Евросеть

Снимаю напыление монеткой:
Сто шестьдесят, двенадцать, триста три, —
Ловлю тебя загадочною сеткой —
Как рыбари.

Вот — звёздочка тонального режима:
Звучат мои поспешные персты.
И всё-таки — уму не постижимо,
Что это — ты!

25 февраля 2010 г.




              * * *

Ну надо ж было выбрать дом
И временную нишу —
Ну просто верится с трудом, —
Где будут чистить крышу!

Мы были выйти не вольны,
В кафе сидели люди,
Мы были — пленники весны
Грохочущих прелюдий.

Был запланирован обвал,
И грохот, и улыбки.
Ты молча кофе допивал,
И — не было ошибки:

Здесь, в эти дни, руководил
Сквозной весенний Гений;
Привёл, за столик усадил
Прослушать ряд падений,

Сидеть под крышей ледяной
И ждать освобожденья,
И знать, что раннею весной
Возможны совпаденья.

Отметка в книге неземной,
В пространстве бесконечном:
Там я с тобой, а ты — со мной,
В кофейне, на Кузнечном.

1 марта 2010 г.




              Летнее

Зачем дожди пережидать —
Сухой молиться нитке?
Дождями можно обладать,
Как листья, как улитки.

И наши уши неспроста
Закручены рокайльно, —
Мы можем дождь читать с листа,
Уверенно, нахально.

И записать его в душе
На всех пяти линейках;
Его весеннее touché
На парковых скамейках.

1 марта 2010 г.




              Ангел

Может, рот ребёнку утирал
Краешком фелони.
Может быть, черникой замарал
Светлые ладони.

Полстолетья — носишь в волосах
Запах хвойный,
Ангел, в этих памятных лесах
Стихли войны.

Финского фундамента обвал,
Воздух вешний, —
Знаю, ты со мною пребывал:
Здешний, здешний!

Сердце побежало — как ручей
В даль лесную...
Ангел, если только ты — ничей, —
Именую!

3 марта 2010 г.




              * * *

Фрагменты из марта,
Фрагменты из Климта;
Там древние карты,
Там синие квинты.

Те — сорваны с досок,
Те — сорваны с клавиш.
А мой подголосок
Вовек не исправишь.

Он где-то на гари
Подрос — как подлесок
Из старенькой стари,
Из солнечных фресок.

Пускай, это мало:
Негромкая втора;
Совсем не для зала,
Для русского бора.

К снегам, и капелям,
И ухнувшим елям
Сойдёмся в октаву
Весне на забаву.

От нового мира
Уйду на кулижки;
Растрёпана лира,
Как чёлка мальчишки.

7 марта 2010 г.




             Портрет

Твой портрет с короткой стрижкой,
Недочитанная книжка
У окна на старом кресле...
Что же делать, если, если

Далека моя натура,
В центре города Фрибура,
А художник — в Петербурге,
Объяснитесь, демиурги.

Может, всё-таки во благо
Расстоянья дальше шага?
Не руками, не устами —
Удержу тебя мостами,

Листопадами, снегами,
Русской речи берегами,
Телефонным нашим presto,
Всею музыкою жеста.

Удержу — как звук на арфе;
В мокрой куртке, в тёплом шарфе,
У окна — на вечном кресле,
Если только, если, если…

9—10 марта 2010 г.




              * * *

Присесть на краешек стола
И книгу пролистать, —
Небрежно в будни и дела
Душою прорастать.

Небрежность — нынче мой кумир:
Набросок в пять минут.
Ведь за неделю — создан мир,
В котором ветры гнут

И молодые деревца,
И кровельную жесть;
И привилегия творца —
Небрежность предпочесть.

Не ту, которая в степи
За древним ковылём,
А ту, которая скрипит
Сангиной и углём.

Продуманы до мелочей
Лишь зёрна, лишь исток.
Свободно точится ручей,
Кружась, летит листок.

Художник чуточку спешил,
Но — поймана черта!
Он тонкий уголь раскрошил,
И в уголочке рта,

Где гениальная рука
Оставила нажим
И крошки чёрного мелка,
Твой смех — неудержим.

11 марта 2010 г.




              * * *

                             И. Г.

Не нужно от либо до либо:
Меж двух берегов паром.
Родная моя, спасибо
За первый июньский гром,

За светлый июньский ливень,
За влажный запах пыльцы,
За несколько звонких гривен
На пряники и леденцы;

За то, что всегда есть нечто
Превыше грёзы любой;
За то, что не пункт конечный,
А путь бесконечный с тобой.

13 марта 2010 г.




                 * * *

Звучали птицы акварельно,
А, может быть, ещё звончей.
Катил трамвай гремучий в Стрельну,
Как катит солнечный ручей.

И я не верила рассказам
О потопленьи башмаков.
Звучала лужа парафразой
Бегущих в небе облаков.

Для скрипки и виолончели
Звучал пронзительный дуэт.
Садясь на мокрые качели,
Сто лет отсутствовал поэт;

В другом каком-то измереньи
Поэт предчувствовать спешил,
Как вазой с мокрою сиренью
Он целый город задушил.

Но снег, настойчивей, чем кварта,
Срывался с каждого окна.
За снежной кафедрою марта
Читала лекции весна.

16 марта 2010 г.




                 * * *

Есть сотни маленьких неволь;
Они даны во благо.
Но Богу — свет, поэту — боль,
А первым почкам — влага.

Есть сотни маленьких разлук;
Разлука в каждом вздохе.
Но Богу — свет, поэту — друг,
Звучание — эпохе.

Есть сотни маленьких побед, —
Живите же, живите ж!
Ведь Богу — свет, поэту — след
Во град волшебный, в Китеж.

18 марта 2010 г.




              Этюды

У этой ракушки вечерней
Покрытый перламутром зев,
Там девочка играет Czerny,
Опять за музыку засев.

Как строги лестницы-восьмушки,
Упорна детская рука.
Этюды — чёрствые как сушки,
Как канцелярская строка.

И так же ветрено и сухо,
И просит ноты дождевой
По-детски розовое ухо
Покрытой пылью мостовой.

22 марта 2010 г.




               * * *

О, как давно переезжали;
Старинный бросили буфет,
Но цепко в памяти держали
Ночных трамваев дребезжали
И ветер с фабрики конфет.

И то, с чем некогда простились,
Вдруг хлынуло из-под пера,
И в лёгкой строчке уместились
Сангальский садик и жара.

Мне — раки, папе — кружка пива, —
О, добродушный бар пивной;
Велосипед стоит лениво,
Мой трёхколёсный, мой ручной.

Присутствие колёс и банта
Не порицается пивной,
И дочь макаровца-курсанта,
Оставив лужи за спиной

И протянув от них тройную
Слепяще-мокрую строку,
Везёт родителя в пивную, —
Что не случится на веку?

Коломенская, и Кузнечный,
И Загородный, и Свечной, —
Мой детский мир, мой мир беспечный,
О, что ты делаешь весной?

25 марта 2010 г.




                      * * *

О чудо под снегом, о чудо под спудом,
Под гнилью листа,
Разлитое в Кане водой по сосудам —
По слову Христа.

Не чудо, а слово Христа драгоценно, —
Весна, не спеши!
«И что нам с Тобою, о Матерь, о Жено,
О Свете души».

6 апреля 2010 г.




               * * *

Со снегом было хлопотно,
Как с резвым шалуном,
Но он ушёл безропотно,
И ночью, за окном

Христовой свежей раною,
Той стигмой от гвоздя,
Весна открылась ранняя
От первого дождя.

7 апреля 2010 г.




                      Саваоф

Пучок суеверий Тебе принесу,
Прохладу материй, впитавших росу.
Пристрой же в петлице весенний прострел,
Я буду молиться, чтоб Ты не старел.

Ты прячешь улыбки в седой бороде,
Они — словно рыбки на мелкой воде.
Меня не обманет седая брада,
Вот сердце устанет — тогда уж, тогда...

Не стану страшиться, привыкну страдать;
В вершинах вершится Твоя благодать,
Ведь души растут и наследуют боль.
Ты всё ещё тут, наша древняя соль.

Люблю я и стрелы Твои, и громы,
И ноченьки белы, и стужи зимы.
А всё остальное — прочти между строф,
О, сердце больное, Господь Саваоф.

9 апреля 2010 г.




                     Дом

                                         Т. Ш.

Опять я тебя возле булочной жду
В совсем непонятном каком-то году.
О, как прихотливо движенье ума;
И ветер с залива, и эти дома, —
Я их ощущаю, как древо — кору,
И я обещаю, что здесь — не умру.

Давно отзвенели звоночки в ночи;
Волшебны панели, стекло, кирпичи.
Я дверь открываю скрипичным ключом,
И я напеваю... Ты спросишь: «О чём?»
О ватниках грязных, о тех мастерках,
О милых и праздных сегодня руках.

Пускай без барочных деталей лепных,
Без труб водосточных, без дымных — печных,
Шинелью солдатской — кирпичным сукном,
Мой дом ленинградский, весна за окном!
Совсем не ампирный — загадочно-прост;
Ты помнишь свой мирный и сказочный рост?

10 апреля 2010 г.




               * * *

                            Т. Ш.

Затеплилось небо апреля.
Такие стоят вечера...
Наверное, так вечерели
Поэты во граде Петра.

Ах, свет несказанный, нежаркий,
Гудение крови в ушах;
По смерти мы будем, как барки
В его золотых камышах.

Но разве при жизни стареют?
И мнится, и верится мне:
Во граде моём — вечереют, —
Стареют — в чужой стороне.

А ночи — светлее, светлее,
И, чтобы себя обрести,
Ещё непросохшей аллеей
Нам нужно с тобою пройти.

14—15 апреля 2010 г.




           * * *

Влажные аллейки,
Детские коляски.
Листья будут клейки,
Пруд затянет ряской.

Там, где даже воздух
Насмерть был прострелен,
Только детский возглас
Счёт ведёт апрелям.

Да, они хотели,
Чтобы всё вернулось:
Чтоб стволы вспотели,
Чтобы синь очнулась,

Чтобы над войною,
Над постылой, ржавой,
Ну хотя одною
Вырасти державой.

Чтобы над войною,
Над солдатской славой
Ну хотя одною
Нежною купавой.

16 апреля 2010 г.




                    * * *

Я всегда опаздывала, как весна,
И на десять минут, и боле.
А теперь вот стала на редкость точна.
И не знаю я: оттого ли,

Что часы, которых я не ношу,
Где-то в вечности убегают?
Оттого ли, что я теперь не спешу,
Что спешит иная, другая?

И теперь я, верно, из тех, кто ждёт,
Впечатленьями обрастая.
Для таких и солнечный дождь пойдёт,
И слетится шумная стая.

И подчас, забывая, кого я жду,
Дожидаюсь в вечности где-то,
Может, первых почек в этом году?
Может, осени, может, лета?

18 апреля 2010 г.




               * * *

Тебе иная дочь нужна:
Резвунья, хохотунья,
Неугомонная весна,
Весёлая певунья.

Мой взрослый мир мужской чертой,
Морщиной поперечной
Перечеркнул уют простой
И отдых твой сердечный.

И я невольно тяжелю
Твоих печалей граны...
Но как же я тебя люблю,
Златой души сопрано!

21 апреля 2010 г.




               * * *

Там, где хвоя пятки жалит,
Набегают облака,
Сердце преданное хвалит
Смесь иголок и песка.

Там давно уже успели
Написать везде: «Privat»,
Только память не задели, —
Память просится в слова.

Оттого ль, что лбы похожи
На песок береговой,
Под душевной тонкой кожей
Дрогнет мускул лицевой.

И озёрною волною
Набежит, заворожит...
Тень, пропахшая сосною,
На лице моём лежит.

И со мною вечно тема
Музыкальная, — ствола.
Эти сосны — из Эдема
Я с собою увела.

24 апреля 2010 г.




                       * * *

Солнце настенное в рамке безветрия —
Дружески верная мне геометрия.
Многоугольное, ласково-мирное,
Чуточку школьное — солнце квартирное.

Все ВХУТЕМАСы, все Bauhaus'ы
Школьные классы солнечной паузы.
Солнце палящее — в угол планшета?
А настоящее — всё-таки это

Солнце весеннее в рамке окна, —
Только мгновения, только стена.

29 апреля 2010 г.




                             * * *

Вместо многоточия ставлю «многоптичие»,
Наблюдаю прочие майские обычаи.
Хмурится-рассеется, снова повторится,
Надвое не делится и недолго длится

Что-то неразменное и необычайное;
Всё — одновременное, мудрое-случайное,
И в квадрат не впишется, — оттого и дышится
Светлыми репризами, майскими капризами.

И не называется, просто так — сбывается
Что-то неконкретное, — майское-секретное.

1 мая 2010 г.




                   * * *

Как листья мокрые блестели,
Как воздух был нетерпелив...
Нашли скамейку и присели,
Кусочек прессы поделив.

О вы, прибежища земные!
Ты веришь? Мокрая скамья,
Прохлада, зонтики цветные
И три-четыре воробья, —

Всё в этом городе найдётся,
Чтобы нас с тобою приютить.
Мы просто сядем... где придётся.
И зонтик старенький дождётся, —
Его призвание — чертить.

О, лучшее из всех бесправий —
Любви начальная глава!
Весенний день и мокрый гравий,
Впитавший нежные слова...

3 мая 2010 г.




                   * * *

От первой грозы убежать,
В подъезде, смеясь, отдышаться...
Я как-то отвыкла решать,
Я как-то привыкла — решаться.

Весною, слова — в рукава,
А вечером летним — в накидку.
Едва ли, едва ли, — «e2», —
И прыгнешь, шутя, через плитку.

Я даже и пешку отдам,
Красивую дерзкую пешку, —
Привет мой ночным поездам
За их благородную спешку!

Когда говорят: «Решено!»,
Мне слышится тон приговора.
Темнеет, темнеет... Темно.
Уже ли стемнело так скоро?

Решения за спиной
Остались, как трудные зимы,
Но что-то случилось со мной, —
Со мною теперь — нерешимо.

Теперь нерушимо со мной
Незримых весов колыханье;
Решимость находит волной,
Она учащает дыханье.

Совсем не исписанный лист,
С готовым в итоге решеньем, —
А ветра мальчишеский свист,
Быть может, грозящий крушеньем.

10 мая 2010 г.




                  * * *

Берёзы, милые предтечи!
Вы были рядом и вдали.
Вы меж стволов до нашей встречи
Мою влюблённость берегли.

И в трудный час, когда, отчаясь,
Я прижималась лбом к стеклу,
Вы были рядом, и, качаясь,
Противоборствовали злу.

Я вас порой позабывала;
Но, мучась этой пустотой,
Больная память призывала
Тот вечер майский золотой.

Как трудно будет мне проснуться
Вдали от памятных стволов,
Как трудно будет дотянуться
До нужных слов, до нужных слов.

15 мая 2010 г.




                Петергоф

О, этот взгляд похож на вдох,
Когда ты вниз его бросаешь,
Поверх перил, поверх эпох
С толпою пёстрой нависаешь.

И сердце просит: «Отпусти!»
Но перед тем, как вниз спуститься,
Ты просишь сердце: «Умести!»
Ты заклинаешь: «Уместиться!»

Ступени эти для детей, —
По ним — сбегать, а не спускаться.
Петровских шуточных затей
Ты хочешь в парке доискаться?

И шум, и блеск, но — суеты
Сюда не вносят торопливой;
Здесь люди дышат, как цветы,
И даже ходят — горделиво.

Тебя обуглили, сожгли,
Ты был войною искалечен,
Но снова — в радужной пыли
Самсона яростные плечи.

Пусть век барочный, кружевной
Лукаво сердцу улыбнётся,
Нахлынет с финскою волной
И через край перехлестнётся.

16 мая 2010 г.




             * * *

В эти майские недели
К нежной зелени двора
Скрип несмазанной качели
Добавляли вечера.

Это крохотное тренье
Плохо смазанной скобы
Расставляло ударенья
В орфографии судьбы.

Это — скрип противоборства:
Так — в уключине — весло,
Так — озвучено упорство,
Побеждающее зло.

19 мая 2010 г.




                 * * *

Как хорош человек,
Если он к вам пришёл из ненастья,
Если что-то ему
Затрудняло земные пути;

Этот дождь, этот снег —
Прибавляются к счастью,
Прилипают к уму,
Как листочки в горсти.

Как листочки в горсти,
Что прилипли к туманной чернике,
Как хвоинки ко шляпке грибной.

Можешь дождь привести?
Он подобен шагам Эвридики
У тебя за спиной.

23 мая 2010 г.




               * * *

Благодарю за синеву...
Ещё жива, ещё живу.
Без перемен, без новостей,
Без скучных маленьких страстей.

Как долго длится это «без»,
Непроходимое, как лес:
Тенями майскими заплёл
И взгляд придирчивый отвёл.

Там богатырь, поросший мхом,
По лесу дивному верхом
Всё едет, едет без дорог, —
Морщинист лик его и строг;

Заржавлен меч его и щит;
Синица юркая тащит
Упавший волос из брады;
Водой заполнены следы;

И капли светлые дождей
Его скрывают от людей.

30 мая 2010 г.




              * * *

Вместо неба — лишь просветы, —
Вновь опущена листва.
Это — питерского лета
Изначальная глава.

Разговор? Неуправляем, —
Ткнулся лодкою в песок.
Ах, заманим, загуляем
Этот питерский часок.

Подчиняясь силе знака,
Ночь на piano перешла,
И — бездомная собака
На асфальте прилегла.

Может, мир уже не жаден,
Не коварен, не жесток?
Упоительно прохладен
Неба майского глоток.

Не художник из Rodari,
Не волшебные мелки, —
Рыжий пёс на тротуаре
Знает: ночи коротки.

1 июня 2010 г.




                  * * *

                                Л. Ш.

Пусть говорят: «Не повторишь...»
Но помню я твоё: «Сгоришь,
На плечи что-нибудь накинь!»,
И помню яростную синь

У нас тобой над головой,
И ясно слышу голос твой.

Жизнь не суммируют чертой,
И арифметикой простой
Не исчисляется добро;
Темнеет слово-серебро.

Зачем ты, милый, поспешил?
Ты так решил, ты сам решил.
Приехал, домик обкосил,
И говорил: «Не стало сил».

Но ты, мальчишка мой седой,
Сейчас как лебедь над водой,
Цветёт душица у дорог,
И беспощадно слово «срок».

Ты был безмерно терпелив,
Упрям, как утренний прилив;
Щека к щеке, посмертный грим,
Мой папа, ты неповторим,

Солёной влагой на щеке
Дочерний плач по моряке.

Около 1 июля 2010 г.




 Теплоходная экскурсия
    от Фонтанного дома


За плеском и за шумом
Не слышно Ваших строк,
И жаркий день, как турман,
Задумал кувырок.

На палубе, на сцене,
На солнце без панам, —
Гранитные ступени,
Корма в бурлящей пене,
И взгляд по сторонам.

Подошвой раскалённой —
На палубный озноб,
И ветерок солёный —
Ладонею на лоб.

Манжеты кружевные
Струятся в рукава.
Молчи, молчи... Ночные
Мосты и острова,

Сокрытая в обшлаге
Зелёного моста
Записка на бумаге
В осьмушечку листа, —

Тебе ещё приснятся.
А нынче плеск и зной,
И нужно подчиняться
Поэзии речной.

Около 4 июля 2010 г.




                  * * *

Жара спадает в девять тридцать,
И появляются стрижи.
Как много окон отворится,
И в полусне проговорится
Душа, не знающая лжи.

Она в вечерних отголосках,
И в этой боли за отца,
И в детских слипшихся волосках
Вкруг запотевшего лица.

Около 9 июля 2010 г.




             * * *

                           Л. Ш.

Память моя, светясь,
Море ночное вспенишь?
Плачут, оборотясь,
Ведь ничего не изменишь.

Оборотясь, смеюсь, —
Так и тебе светлее.
Мой дореформенный юс
Втайне от всех жалею.

Тысячи мелочей —
Горе к ногам прибило.
Не для твоих плечей —
Крест и могила.

Гроб твой несли, как струг,
Тихую лодку;
Не было вёсел для рук,
Сложенных кротко.

Ждут ли тебя чудеса?
Может быть, — проще —
Майские небеса,
Светлая роща.

Не удалось присесть,
Разговориться...
Всё это было, есть.
Не повторится?

В ночь на 15 июля 2010 г.




               * * *

Помню, как шли, зажарели, —
С девочкой лет десяти;
Ягоды душные зрели,
Солнце сбивало с пути.

Как у порога сливали
В пригоршни свежей воды, —
Медленно остывали,
Как сердцевина звезды.

Час неудачи и зноя, —
Пусть он пребудет ядром.
Пусть это сердце второе
Вечно горит под ребром.

Линии взрослой ладони
Выдавил внутренний жар.
Листья сверкают — как брони, —
Мчат распалённые кони
По небу огненный шар.

Стены у старенькой печи —
Все в кракелюрах огня, —
Стал этот август далече
И поджидает меня.

Я бы вернулась охотно.
Помню, как нравилось мне
Милое слово «сьпякотна», —
Слово, прилипшее плотно
Между лопаток, к спине.

23—24 июля 2010 г.




               * * *

Твоя ладонь не от плеча, —
Она от светлого ключа
Начало дивное взяла
И на глаза мои легла.

О, лучшее из всех забрал!
Никто так боль не отбирал
И лес закатный не дарил, —
Никто тебя не повторил.
— Не прекословь!

Так солнце входит в сосняки:
Меж пальцев ласковой руки,
Как между огненных стволов,
Хвоинкой ножку уколов, —
Вошла любовь...

28 июля 2010 г.




                     * * *

                                       Л. Ш.

Как парень в рваной распояске,
Ещё не свыкшись с бечевой,
Я на песок ступаю вязкий,
Толкаюсь в небо головой.

Не свыкнусь, милый мой, не свыкнусь, —
Бросаю лямку на песок.
Да, я тебя пытаюсь выкрасть
Из гробовых твоих досок.

О, не из тех, совсем не страшных,
Ушедших лодкой в камыши, —
Из грубых, давешних, вчерашних, —
И нетерпимых для души.

Из льдов, в которых нас затёрло,
Обид, в которые ушли...
Чужой рукой тебе под горло
Так туго галстук завели.

Я как-то сглупу побоялась
Его ослабить, распустить.
А за ночь — горе настоялось
И стало плечи тяготить.

И — невозможно вполовину,
И — невозможно в полвины:
Там синеглазые люпины, —
Они уверовать должны.

4 августа 2010 г.




                  * * *

Огни июля хороши, —
Но только осень дарит зренье
И расставляет ударенья
На ветхой звоннице души.

И так, как некогда к церквам —
Всё шли и шли на звон убогий, —
Я всё иду к твоим словам,
В душе раскачивая слоги.

Я слышу звонницы твои,
С зелёной патиной на меди,
А там — вода в дорожном следе
У непросохшей колеи, —

И, без особого труда,
Среди осенних послезвучий,
Я нахожу твой след певучий,
В котором держится вода.

8—9 августа 2010 г.




                  * * *

Мокрый гравий на штанине, —
Все фонтаны обошли,
И лежат в пахучей тине
Наши тусклые рубли.

Низко небо дождевое
Там, у взморья, прилегло;
Балюстрада — как живое,
Белоснежное крыло.

За спиной остались доски:
Игры шахматной воды...
Заказали у киоска
Два стаканчика бурды.

И присели на скамейку,
Тинным запахом дыша.
Петергоф похож на лейку
В пальцах бога-малыша.

18 августа 2010 г.




               Вослед

                                 И. М.

Тебе — путей, тебе — трудов,
На крыльях — солнечного блика,
И — речевая повилика
Гостеприимных городов.

Гони пресыщенность долой;
Пускай в доверчивые длани
Вонзится хвойною иглой
Вся неумеренность желаний.

Пусть за тобой — бурлящий след
Речного милого трамвая
И линия береговая —
Как изумительный балет.

Тебе, тебе, сближая нас
И обводя незримой аркой,
Наш старый деревенский Спас
И август яблочный и жаркий.

23—24 августа 2010 г.




               * * *

Нанесёт с деревьев сора,
Пёстрой пади у крыльца.
Скоро осень, осень скоро.
Очень скоро... Без отца.

— Помнишь? — Ставили корзину,
Сразу в дом не занося,
И тянули с ног резину,
Часто помощи прося?

Всех дождей осенних понизь
На иголку не собрать...
Вот таким ты и запомнись,
Сил особенно не трать.

Почта всунута в калитку;
Запах влажного свинца.
Виноградную улитку
Не отыщешь без отца.

Не назвать нам листья «шумом»,
От крыльца не отмести.
С горьким дымом к горьким думам
Ненадолго отпусти.

1 сентября 2010 г.




               * * *

Хорошо, если дом родной
За дождливою пеленой,
Если шпорою за пятой —
По паркету — час золотой.

Если там — на часах нули,
И не слышен полёт Земли,
Если дни, проведённые там,
Как ракушки, прилипли к бортам.

Если там проведённый часок —
Как к подошве прилипший песок,
Если там проведённый год —
Облепляет тебя, как зод.

Эту глину года отобьют;
Там, под глиной — серебряный гуд,
Там, под глиной — колокола,
Журавлиный стержень ствола.

Этот дом для тебя, как кора:
Сердцевина его — вечера.
Если зодчий, черту проведя,
Представлял себе шум дождя,

Если зодчий заране пропел
У подъездов ребяческий мел,
И коросту с детских колен,
И осенних теней гобелен.

3 сентября 2010 г.




                    * * *

Я люблю вас, русские дороги.
Знаю, что бывают — в жизнь длиной,
Что веками — стоптанные ноги,
В ссадинах, в коросте кровяной.

Что один конец — перед швейцаром,
С безнадёжной просьбой: «Допусти!»
А другой конец — в домишке старом,
У старушки-матери, в горсти.

Что бывает — ненадёжна пряжа —
В бездну обрываются концы;
Можно вас любить, не видя даже,
Только — слушать ночью бубенцы.

В детстве по кореньям поперечным,
Дребезжа, летел велосипед.
Ветер был когда-то первым встречным, —
Этот встречный многими воспет.

Помню я гравейку, где пообочь —
Мокрого малинника труха, —
И лежит отвеку ржавый обруч,
И ржавеют в поле лемеха.

Битою керамикою Крита —
Набирает камушков в стопу;
Брошена красавица-улита
На мою дождливую тропу.

Если бы в канавку не срывалась
Детская поспешная нога,
Если б я порой не зарывалась
В колкие душистые стога,

Если бы не оклики с завалин,
Не чужие — в сердце — цветники,
Был бы мир — не точен, не детален, —
Мир без пастернаковской строки.

4—5 сентября 2010 г.




                        * * *

                                       И. Г.

Не гасила нагоревшей я свечи,
Не носила ни атлас, ни кумачи.
Пёстрым ситцем я не кутала плечей...
Очевидцем я у питерских ночей.

Нужны мили, чтоб отплыть и зарыдать,
Но свои ли мне преданья передать?
Тянет детство так упрямо за рукав;
Это — бегство, это — лазанье за шкаф,

Это — крыши, это — трубы на Большом,
Это — кубы под моим карандашом.
Просто крыши — не Памир и не Эльбрус, —
Вряд ли выше после смерти заберусь.

Просто свитер — весь пронизан синевой, —
И Юпитер над шальною головой!
И над смертью, и над бездной ледяной —
Ваши черти, Ваши Ангелы со мной.

6 сентября 2010 г.




                    * * *

Снится мне лесное бездорожье;
Просеки, еловый бурелом,
Озеро, охваченное дрожью,
Жёлтая кубышка за веслом,

Золото сыпучее карьера,
Стянутого крепким сосняком.
Снится утро дачного размера,
Наскоро обутое с носком.

Снится то, что часто повторялось,
Словно — для заучиванья впрок.
Снится то, что раньше измерялось
Треском вполошившихся сорок.

Снится банька, та, что постарела,
Стала непригодной для мытья.
Стебелёк весеннего прострела
Выведет меня из забытья.

Где-то, под ногою, камень финский
Обегают светлые ручьи,
А над головою — Понт Эвксинский —
Шум неутихающий хвои.

Снится мне... А, может быть, не снится, —
Может быть, поэзия во мне,
Чтобы подойти и наклониться
К маме, застонавшей в полусне.

8 сентября 2010 г.




              * * *

Собираю, словно сноп
На остывшем поле,
Утро, ветер и озноб,
Ключик светлой боли,

День рождения отца,
Месяц листопадень,
Путь-дорогу в два конца,
Город, данный на день.

Неужели, правда в том
(Или просто милость?),
Что — бежало над крестом
Небо и дымилось?

Так бежало, что глаза
Вслед не успевали;
Убегало небо за...?
Доскажу едва ли.

За пределы, за края,
Выше опасений...
И один у нас судья —
Этот дождь осенний.

26 сентября 2010 г.




              * * *

Лист в воде, как материк.
Ветерок...
Может, это чей-то крик,
Чей-то срок?

Он ещё не заселён,
Не обжит,
А над ним — пылает клён
И дрожит.

Нету летнего шмеля —
Отзвучал.
Осень — это стапеля
И причал;

Прямо на воду, и — в клочья
Пеньку...
И не надо бы смотреть
Пареньку.

5 октября 2010 г.




              * * *

Во власти междометий
Влюблённой мне — молчать,
Мгновений и столетий
Не стану различать.

В запруде откровений,
Восторгов, немоты —
Столетий ли, мгновений
Туманные мосты?

Есть в мире отдалённость
И сухость телеграмм, —
Дождит моя влюблённость
И память по утрам.

А к вечеру накопит
Догадок и примет,
И вечно — чай не допит,
И не погашен свет.

Живу, не обрывая
Листов календаря...
Жива ли я? Живая,
Живая, несмотря...

7 октября 2010 г.




                          * * *

Дождь к лицу городам, но Париж, Амстердам
Я не видела в дымке дождливой.
Мой октябрьский дождь, я тебя не предам,
Как и ветер, летящий с залива.

Для меня, это время — обветренных уст.
Доверяю сердечной стихии
Рассказать про последний осенний искус:
Обожжённые губы сухие.

Эти губы — как опознавательный знак,
Принадлежность к высокому братству.
Этот мир уже выбран, и — еже признахъ, —
Говори, говори ему: «Здравствуй!»

13 октября 2010 г.




                    * * *

Лампу зелёную не зажигаю
И не сижу у стола.
В дальней деревне осень другая
Тихо к крыльцу подошла.

Ей не возбранно в открытые сени
Мокрый листок заносить.
Осень другая... Проще ей с теми,
Можно навзрыд голосить.

Вдоволь поплакать, и над погостом
Светлую дрожь сберегать.
В дальней деревне осени — просто:
Ей не приходится лгать.

15 октября 2010 г.




                    * * *

Там, где отсыревшие дрова
Складывали в старенький дровянник,
Чудилось: война ещё жива,
Так, что даже губы оловянит.

Плохо сходит слово с языка,
Ранит загрубевшими краями;
Слышится: «Советские войска
Трудно продвигаются с боями...».

Как-то по-военному старик
Горькую докуривает «приму»,
Тянет запустением из риг, —
Что-то здесь уже необоримо.

Жаден был чиновник на бревно —
Сельскому завидовал достатку, —
Как же мы обстроили темно
Русь послевоенную, солдатку.

Вот она, у низкого окна,
С той же неизбывною геранью,
Осени последней отдана;
Старости, забвенью, умиранью.

Так же держит руку у виска,
Словно зачиталась житиями...
Слышит ли? «Небесные войска
Трудно продвигаются с боями...».

21 октября 2010 г.




                  * * *

Каждый лист — что обрыв струны, —
Предыстория тишины.

Не сосчитаны — не улов,
И не сложены — не дрова;
Просто впитаны кожей слов,
Подытожены, как глава.

Каждый лист — что прощальный взмах, —
Дебаркадер ещё не пуст;
Продолжается лишь в умах
И слетает с любимых уст.

Достоверность осенней тьмы
Нежным шёпотом подтверди;
В этом городе — только мы,
Только шорохи и дожди.

30 октября 2010 г.




               * * *

Дыханьем слово прожжено,
Как то морозное окно;
Дурачество младое.

У слова — хрупкие края;
Темнеет слово-полынья
С трагической звездою.

Как этот образ мне мешал,
И кто, скажите, продышал
На гипсе этом белом

Ту маску греческой земли,
Где губы, словно журавли
Над ивиковым телом?

6 ноября 2010 г.




             * * *

Эти капли на прутьях
И чёрных, и голых,
Как понятье о сути
В классических школах.

Не они ли колеблются
В сердце печальном?
Не монады ли Лейбница
В их изначальном

И пронзительно сложном
Стремлении слиться?
И почти невозможном —
Судьбой поделиться?

Не исчислены,
Лишь на мгновение зримы...
Станут мыслями
Эти дожди-пилигримы?

Полновесные,
С кончиков ангельской пясти,
И — воскресные —
В будничном мире, на счастье.

9 ноября 2010 г.




                   * * *

Что за лестница в доме старом!
Выбиваясь из оркестровки,
Захотелось — к тебе — гусаром,
В позабытой уже шнуровке!

Захотелось, ах, захотелось,
Не касаясь перил рукою,
Захотелось, словно взлетелось
Этой мраморною рекою.

По-над мраморным водопадом,
Послезвучием от звоночка,
Не экскурсией и не стадом,
А — безумною одиночкой.

Чтобы ветер по анфиладам,
Не борщом, не капустой кислой, —
Чтобы — яблоко, да из сада! —
Искусительно в нём повисло.

Ведь не вечно же чёрным ходом,
Околичностями, дворами, —
Можно царским каким-то годом,
С доломанами, киверами...

Хорошо, что закрыты двери:
Только взгляд мимоходом брошен, —
Я останусь при старой вере,
Я останусь в недавнем прошлом.

И к тебе; на чердак, в мансарду,
Или просто — этаж на третий,
Доверяя каждому ярду,
Я взлетаю в сером берете.

16 ноября 2010 г.




             Сирень

Господнее это творенье
И ангельское крыло
Когда-то звалось сиренью,
Когда-то оно цвело.

За этой сиренью встали
Все каторжные труды,
Как будто её сверстали
На случай страшной беды.

Достаточно было вдоха
И шага, чтобы понять:
Без этой сирени — плохо,
Её невозможно отнять.

Но мы забываем сирени,
Которые нам цвели;
И строчки стихотворений
Похожи на костыли

Безумных в миру пророчиц, —
Они указуют: есть
Дороги ещё короче,
Ещё отраднее весть.

24 ноября 2010 г.




                * * *

                                    И. Г.

К тебе! К означенной версте,
Бегом — не шагом.
К тебе! Огнём по бересте
И по бумагам.

К тебе! В сады не заходя,
Воды не пивши.
К тебе! Часы переведя
На час небывший.

Быстрей, чем тени облаков
Минуют поле,
Быстрей реакции зрачков
На вспышку боли.

К тебе! Из душных этих сот,
Из липких граней.
К тебе! Цепляясь за осот
И ноги раня.

К тебе! Мостов не наведя,
Бегом по бедам...
Что я скажу, к тебе придя?
— Бежала следом.

29 ноября 2010 г.




                      * * *

                                       И. Г.

Подержу я немножечко ноту «до»;
Задохнусь: ступени, волненье
Оборву её осенней звездой,
Золотою звездой исполненья.

Я запомнила всё, до последней черты
(Мокрый зонтик в руках? — не забыла!)
Мокрым пальцем звоню — открываешь мне Ты!
И светло улыбаешься: «Было!»

Может быть, это Ангел пленительный твой
Рассчитал этот миг до воды дождевой,
До потока в трубе водосточной,
До твоих вопрошающе-ласковых глаз,
До короткого, нежного, светлого «нас»,
И остался до сроку заочным.

Лето 2006, ноябрь 2010




                    * * *

Три волны — от плечей до корней,
Три волны на поверхности дней.
Три движения нежные — вдоль,
И сближения чуткая боль.

Три волны, а над ними персты,
Как глядящие в воду мосты.

Около 11 декабря 2010 г.




                    * * *

Пусть тебя поманит наш Исакий
Золотым волшебным шишаком,
Кованым, конечно, не в Итаке,
А российским деловитым мужиком.

16 декабря 2010 г.




                   * * *

                                    И. М.

Декабристов строгие линии
На ладонях страдальцев оттиснуты,
И по-прежнему ночи синие
Открывают строгие диспуты.

И на кухне, с окном простуженным,
Чьи-то пальцы болезненно сжатые,
Как гвардейцы полка Бестужева,
Декабря, числа двадцать пятого.

Ариадна Сергеевна в ватнике
С ледяною сенатской коросточкой,
И в Сибири русские ратники
Собирались божею горсточкой.

Это к ним, задыхаясь от нежности,
Молодые побеги тянулися,
Это их увозили в нерчински,
Но и там они отвернулися.

Отвернулись с негодованием,
Всей душой молодой и сильною
От любого в России звания,
Кроме звания «каторжный», «ссыльная».

16—17 декабря 2010 г.,
январь 2011 г.





                     * * *

                                 А. Г.

Эти руки, как солнце закатное, —
Я его на плечах не заметила,
На пожатье твоё деликатное
Только сердце, волнуясь, ответило.

Декабрь 2010




                   * * *

Ходила за снегом и в магазин,
И видела рыжие листья вблизи,
Как будто мне осень к ушам поднесла
Звенящие цветом колокола.

Они мне звенели сильней и добрей
На мокрой панели у школьных дверей,
И, щёлкнув застёжкой, портфель обретал
Те листья, которых никто не читал.

Ты, сидя у клавиш, читаешь с листа,
Ты просто оставишь такие места,
Как белые пятна на карте души, —
Они непонятны, но ты не спеши.

И время придёт, и шестнадцатых ряд
Мелодией Грига в руках догорят.
Влюблённый и юный приблизит уста
К дрожащей и влажной изнанке листа.

И скажет, упрятав ненужный платок:
«Целую я влажный осенний листок».
И, нежно запястья обняв черенок,
Он скажет, что счастье сгорает у ног,

Что Григ — это страстный мучительный крик,
А, может, несчастный и юный старик,
И «Сердце поэта» нельзя разыграть,
Осеннего света листая тетрадь.

Пускай твои руки на плечах летят,
Пускай они делают то, что хотят.
Легонько коснутся небритой щеки,
Сожмут осторожно мужские виски,

И милый затылок начнут ворошить.
Скажи, что нам некуда больше спешить,
Что времени нету, и лжи больше нет,
А есть этот липкий осенний ранет.

Для нас, не ходивших по райским садам,
Для нас, не привыкших к подобным плодам.

10 января 2011 г.




                * * *

Дождь озвучивает жесть,
На деревья нижет сбрую;
То, что в этом сердце есть,
Получает жизнь вторую.

И уже сопряжены
Вечер тот и вечер этот,
И дождём побеждены,
И сверканьем мокрых веток.

Не под этим ли дождём —
Правда капель заоконных —
Мы опять с тобой идём
Мимо зданий полусонных?

Тяжелеют рукава, —
Дождь мешается со снегом;
Обретают вес слова, —
Вечер кажется побегом.

Из твоих и из моих
Человеческих печалей
Дождь уводит нас двоих,
С вечно мокрыми плечами.

И сегодня — не совру
Тем глазам, что рассмеялись:
За такой побег умру.
Наши гении боялись,

Что, наметив день и час,
Болью сердце надрывая,
Не увидят вместе нас,
Шедших в сторону трамвая.

17 января 2011 г.




                   * * *

Там вдали Копенгаген видать,
И не долго осталося ждать:
По весне, по весне, среди ёлок и луж
По тропинке поднимется муж,

И на гору святого Петра
Прямо с Балтики хлынут ветра,
Он увидит вдали: паруса, корабли,
И русалочку в нежной жемчужной пыли.

20 января 2011 г.




                   * * *

Вдруг очутиться в Озерках
С продрогшей розою в руках,
По светофору перейти,
Придти к тебе, сказать: «Прости».

«Прости, что долго я не шла,
За это время прожила
Я сотни жизней, может быть,
Но не смогла тебя забыть».

Теперь ты женщина и мать,
Но мне приятно обнимать
Твой по-девичьи тонкий стан,
И проходить по тем местам,
Где отзвучал наш юный шаг.
Пусть в нашей жизни будет так, —

Пусть будет так, как суждено.
Ты помахала мне в окно
Из кухни дома-корабля,
И закружилася Земля.

20 января 2011 г.




              * * *

И в вечности умеря шаг:
Уже не нужно торопиться...
Там тимофеевка на спицы
Накручивается. Итак...

Мы пропустили весь январь,
Все праздники его и даты.
Вечерних фонарей янтарь
Венеты увезли куда-то.

Там будут строить из него
Волшебные дворцы и храмы.
А мы? Расклеим скоро рамы
И впустим ночи волшебство.

Какой-то новый слух открытый.
А в чутком ухе, как в дупле,
Останется, как лист забытый,
Как звук, не отданный метле,

Какой-то чуть заметный шорох,
Почти забытая зимой
Ночная бабочка на шторах
С прозрачной радужной каймой.

27 января 2011 г.




                   * * *

К маме ходят старые подруги,
А зима — кончается уже.
И горят вольфрамовые дуги
В лампочках на третьем этаже.

Нравится мне, как они по-женски
Зимние снимают сапоги,
Словно им сыграл оркестр венский
Вальсы для разувшейся ноги.

А февраль — уже не за горами,
Будет он метельным, или нет?
Подойду я вплоть к оконной раме,
И, шутя, прослушаю ответ.

29 января 2011 г.




              * * *

                                    И. Г.

Летели птицы надо мной,
Летели раннею весной,
А я была черней полей,
Берёз молоденьких белей.

Была — неузнана пока,
От прошлогоднего листка
До шумной поросли младой
Над тёмной мартовской водой.

Точней, чем родинку и шрам,
Узнали птицы по ветрам
Над синей хвоею лесной
Всё то, что было мной одной.

Я помню встречи нашей миг
И этот узнаванья крик
От сердца Вашего волной
Услышан мной, услышан мной.

Я узнана! Я найдена!
И в Вашем голосе — весна.
Есть в Вашем сердце журавли,
Они нашли меня, нашли!

Так безошибочным чутьём
Мы, словно птицы, узнаём
Весенний мир души родной.
Летели птицы надо мной.

Январь 2011




                     * * *

Шелестение страниц газетных,
Тёмное январское окно...
Сколько здесь мгновений неприметных,
Сказочных семян занесено.

Им бы вырасти в большие разговоры.
Нам с тобой случалося — прости! —
На академические хоры
Зимнего молчанья забрести.

Не люблю я этого молчанья
И не выросших в подсолнухи минут,
Где мешают время ложкой чайной,
Картами засаленными гнут.

Весело мне в комнате январской
Оттого, что состоялся разговор.
Завтра солнце, как подарок царский,
Руку мне протянет из-за штор.

Я насыплю семечек в кормушку,
В жёсткий промороженный картон,
И услышу снежную макушку
И её чуть слышный обертон.

Январь 2011




                 * * *

Предчувствую конец зимы;
Вот будет людям-то веселье,
Нас всех закапает капелью
От Питера до Костромы.

Вот дунут тёплые ветра,
В промёрзлом Лунде станет сыро,
I паляцяць ільлюшкі ў вырай,
Пора, пора.

31 января 2011 г.




                 * * *

Февраль, и оттепель, и сыро,
И влажный воздух тяжелит.
В снегу капель пробила дыры.
А сердце? Чуточку болит.

Февраль, наверное, особый,
И что с ним делать, с февралём, —
Он весь: от певческого зоба
До рук, что наскоро, углём,

Спеша, подчёркивая вены,
Нарисовала я вчера, —
Он чуден. Необыкновенный!
Он начинается с утра,

И даже — с ночи. Сердце сжалось,
А сверху шапкой снеговой
Упало то, что залежалось,
Как две руки за головой.

Увы, сердечники глотают
И корвалол, и коринфар,
А под ногами — тает, тает,
И отражает вспышки фар.

И весь асфальт покрыт ветрянкой
Бегущих тормозных огней,
И тополь, с гордою осанкой,
Слуги старинного верней.

4 февраля 2011 г.




                Ленинграду

На вокзале люди с рюкзаками,
Электричек утренний озноб...
Хочется мне нежными руками
Твой горячечный потрогать лоб.

На котором вздулись вены-водостоки,
Штукатурка шелушится, как загар, —
Город, разделённый на протоки,
Над которыми влюблённых пар

Чудятся повсюду силуэты,
Распахнувшие бессонные криле;
Город, по которому поэты
Вечно тосковали на Земле.

Город, где художник Добужинский
Беззакатным тешился пером,
Где сам воздух — русский он, не финский, —
Где на дне страданий серебром

Каждый наш порыв облагорожен —
Та петровская крещенская вода.
Разве этот город был возможен?
Так ли возникают города?

Словно здесь не строили, а рвались
Из лесов и топей — вверх и над.
Жизни здесь людские обрывались,
Словно перетянутый канат.

8 февраля 2011 г.




                  * * *

                                   И. Г.

Есть две волны. На мелководье —
Тщеты людской.
Другую — держит за поводья
Сам царь морской.

Но море схоже с этой кровью —
Один состав.
И я волну твою над бровью
Ловлю, устав.

Не удивляйся переменам, —
Волна — в любви.
По рекам кинуться, по венам, —
Благослови!

В тебе разлиться половодьем,
Ключом забить.
И наконец — долой поводья! —
Тебя любить.

Зима 2010—2011




                * * *

                            А. Г.

Ночные горят фонари,
Всё здания, здания, здания...
Любила я вас, пустыри,
И первое с вами свидание.

Здесь всякая лезла трава,
А летом — летали стрекозы, —
Была новостройка права
Беспечной небрежностью позы.

Здесь город огни разметал,
Проспектов летящие оси;
Здесь город тропинку топтал,
Как топчут олени и лоси.

И в этом свободном броске,
В пространстве незаселённом
Оставил он место тоске —
Пророческой — в сердце влюблённом.

Я здесь и жила, и ждала,
И что-то навеки решила,
И боли живая игла
Меня к этим далям пришила.

Мне воздух на Троицкой мил,
И Летнего сада аллеи,
Но здесь ты меня полюбил,
Всем сердцем звенящим жалея.

Весна 2011




                  * * *

Ты моряк — не по призванью:
Одевали и кормили в мореходке.
Ты покоишься теперь без покаянья
В той придуманною мною старой лодке.

Возле берега, поросшего травою,
Где плакучие деревья не высоки.
В солнечные сосны — головою,
А ногами — в шелестящие осоки.

Шелестят они, как бойкие старушки:
«И крестили мы тебя, и отпевали;
От мизинчика на ножке до макушки,
Словно в баньке, шепоточком обдавали.

Шепоточки те имели силу,
Только сила та с годами ослабела.
Шепоточки твоя дочка полюбила,
Да заслушалася ими ночью белой.

Не монашенки мы были, не святые,
Широко мы и размашисто крестились,
Нашептали мы слова тебе простые, —
Ни в одной они душе не уместились».

Весна 2011




                * * *

Ты на полках книги трогал,
Смех твой в комнате звенел.
В этой жизни — очень строго
Чёрно-белый облик смел.

Это — физики былые,
Чёрно-белое кино;
Те — насмешливо-незлые,
Постаревшие давно.

20 июня 2011 г.




                   * * *

Приедешь всего на неделю.
О сердце, не смей привыкать
К блаженному этому хмелю:
Смотреть, отзываться, ласкать.

Но сердце не слушает трезвых,
Разумным не внемлет речам,
На взмыленных гонит, на резвых,
Ведь сердце сродни лихачам.

А после стоит под попоной,
Вбирая морозную дрожь,
Ведь нету для сердца закона...
Влюблённого сердца не трожь.

20 июня 2011 г.




                     * * *

Воробьи, монисто цыганское,
Сколько, сколько слушать мне вас?
А привычка у вас — хулиганская,
На вокзалах — ваш щебет не гас.

В час, когда поезда отправляются,
Разгромите вы вдрызг тишину.
И восторженно сердце цепляется
За весёлую вашу войну.

21 июня 2011 г.




                   * * *

                       I

Расстояния умеют говорить,
Соловьями наполняют фьорды.
Можно расстоянья отворить
Кровию из вены гордой.

Эта вена хочет быть простой,
Быть такой простой, под стать разлукам,
Кровию разлиться негустой,
Жизнию растечься по излукам.

Потечёт она неведомо куда,
Потечёт смолой по старым елям, —
И помчатся снова поезда,
На которых окна запотели.

                      II

Расстояния умеют говорить,
Расстояния дождём вспотели,
Расстоянья можно отворить
Створами весенними на теле.

Отворить и встретить, как грозу,
Всем лицом почувствовать причастность,
И смахнуть ненастную слезу, —
Отмахнуться от тебя, несчастность.

Расстоянья хлынут, потекут,
Проберутся в рукава ознобом,
Расстояния меня влекут
Говорить на языке особом.

Рассуждать на этом языке,
Может быть, негордо запинаться.
Расстояния — не держат в кулаке,
Расстояния — в любви признаться.

По запинок верстовым столбам,
Весело на них бросая взоры,
Доберусь я вновь к твоим губам.
Верю, это будет очень скоро.

22 июня 2011 г.




               * * *

Воробьи без остановок —
Разогнавшийся трамвай.
Воробьёв прибудет новых, —
Старых, друг, не забывай.

Прибывает их по вёснам;
Песни — полая вода,
И в значеньи переносном
Переносим всё тогда,

Словно мебель из квартиры,
Словно лампу с чердака,
Переносим стоны лиры,
Непонятные пока.

В ночь на 25 июня 2011 г.




               * * *

По ночам на тротуарах
Остывает жар дневной.
Ходит Лето в туфлях старых,
В двор заходит проходной.

Где-то в гулкой подворотне
Чуть споткнётся: велики
Лету туфли. День субботний,
Вата вложена в носки.

Лето туфли одолжила.
Не по мерке, просто так.
Вату в туфли подложила,
И чуть-чуть протёрла лак.

И стоит один из сотни,
Незатейливо одет.
Ходит Лето. День субботний.
Ей опять пятнадцать лет.

Если спросишь — не ответит,
Не расскажет ничего.
Ходит Лето, тихо светит,
И не знает про него.

25 июня 2011 г.




             * * *

От заката до рассвета —
Расстоянье в два шага.
Это питерское лето
Снова сводит берега.

Два шага неосторожных,
Нерассчитанных, смешных —
Среди шорохов тревожных,
Вознесённых древ ночных.

Столкновение локтями
И смешное «извини!»;
Ходим сложными путями,
Не рассчитаны они.

Не рассчитан и тревожен
Каждый жест и каждый взгляд, —
И рисунок крыльев сложен,
Тех, которые болят.

27 июня 2011 г.




           * * *

Дождь расплывшейся строкой
Не прочитан.
Ненаписанной рукой
Дождь не впитан, —

Не чернила на листе,
Просто лужи
Вспоминаются не те.
Почему же?

За дождливое окно
Я не прячусь.
Буду зрячей всё равно,
Буду зрячей.

За дождливой пеленой,
За дождливой,
Мне не хочется одной
Быть счастливой.

Дождь, наверно, шире слов
И понятий.
Дождь всегда — поверх голов —
Непонятен.

Этот воздух дождевой
С этой шумью,
Этот дождь над головой —
Вслед раздумью.

28 июня 2011 г.




             Берёза

Словно ты письма писала.
Письма? Сухие листки?
Под ноги нам набросала,
Скомкав, черновики.

Под ноги. Без сожаленья,
Скомкав, я брошу листок.
Под ноги. И... отдаленье.
Солнце. Почти ослепленье.
Жарко пылает восток.

Вечером будет не жарко,
Снова пройду по листам.
Почерк недетский, помарка, —
Что же написано там?

Так, вероятно, к любимым
Пишут и комкают лист.
Мы по листам эти мимо,
Всё понимая, прошлись.

2 июля 2011 г.




                 * * *

Был вечер противоречив
И серебрист, как листья ив;
Похож на кончик языка,
Прижатый к нёбу для глотка.

Хотелось вечер обмануть,
Хотелось всё перевернуть,
Как лодку — вечер кверху днём.
И перед тем, как мы уснём,
Хотелось на него присесть
И разговор большой завесть.

И что-то в этот вечер жгло,
Но вот — от сердца отлегло,
И вот — уже, уже, уже —
Закат на третьем этаже.

3—4 июля 2011 г.




                 * * *

Сидели в кафе на Кузнечном,
Вели разговор ни о чём.
Забыли о верном, о вечном,
Как будто оно не причём.

А рядом — машины сновали;
Смеясь, покупали цветы.
Едва ли, едва ли, едва ли
Мы с вечностью были на «ты».

А тот, кто букет незавидный
У рынка, шутя, покупал, —
Для вечности был необидный,
Он с неба на землю упал.

И шёл он к кому-то, к кому-то,
Неся свою жизнь и цветы.
Ему-то, ему-то, ему-то
И вечность сказала бы: «Ты».

6 июля 2011 г.




               * * *

Ночь почти уже не белая,
Купы тёмные в окне.
Я была такая смелая,
Всё по силам было мне.

Не хочу я осторожностей
И рассчитанных шагов;
Дотянусь до невозможностей,
Выйду вновь из берегов.

Я сама не знаю: выпала
Из земного бытия?
Что же мне на долю выпало, —
И сама не знаю я.

Ночь почти уже не белая,
Ночь почти уже темна.
Я была такая смелая,
Я стояла влюблена.

И смотрела на закатные,
На последние лучи.
Где? Дороженька обратная,
Добираться научи.

Не расстаться с этим временем,
Не забыть, не оттолкнуть.
Я в него толкаюсь теменем,
Продолжая тот же путь.

В ночь на 7 июля 2011 г.




                         * * *

Асфальт раскалённый, остыть — так остыть,
И ночь отпускает кораблик газетный.
И мозг воспалённый, не быть — так не быть;
Я тоже отправлюсь в поход кругосветный.

Я буду писать и с оказией слать.
Куда мы приплыли? Кого повидали?
И будут закаты пылать и пылать,
И жизнь с оборотной сторонкой медали

Мне будет казаться не так уж плоха,
Непресной и ёмкой.
Получишь ты писем моих вороха
И свяжешь тесёмкой.

Непресной затем, что вода солона,
И ветры студёны, —
И как-то отвесно нам рифма дана,
Пока не найдённой.

Пока не найдённый в весёлой дали
Кораблик газетный;
Асфальт раскалённый, вдали — так вдали,
До вести ответной.

В ночь на 7 июля 2011 г.




            * * *

Шумно от хлопанья крыл,
Стая под ноги слетелась.
Двери подъезда открыл,
И... полетелось!

Так захотелось шагнуть,
Так запредельно;
Словно не стаю спугнуть —
Сон двухнедельный.

Послеобеденный сон,
Сытый и прочный.
Голуби мимо окон —
В час неурочный!

В час, неподвластный хандре,
Выше наитья!
Голуби во дворе —
Это событья.

7 июля 2011 г.,
10 часов вечера





                * * *

                   I

Вы слышали грозы в июле?
Они, безусловно, к лицу.
И те, что нас в мае спугнули,
В июне прибили пыльцу.

К лицу — и домам, и прохожим;
Всё ливень шумящий — залей.
На прежние будь непохожим
И вымочи гравий аллей.

Пусть будут сырые подмётки,
Пусть хлюпают пятки смешно;
Стук капель уверенно-чёткий —
На мокрую жесть, за окно.

Вы слышали ливень в июле?
Как мягко, перед дождём,
С скамеек привстали бабули,
Друг другу сказали: «Уйдём!»

Люблю я тебя, послегрозье,
Твой воздух, твой терпкий мотив,
И липы промытые гроздья,
И запахи нежные ив.

                   II

Вы видели грозы в июле?
Как городу это к лицу;
С скамеек привстали бабули,
К асфальту прибило пыльцу.

И в жизни вот так начинают:
В затишьи предгрозовом
Уже безошибочно знают
О чуде грядущем, живом.

И тянутся к этому чуду,
Чуть-чуть приподняв воротник:
Я буду, я буду, я буду,
Я в мире предгрозья возник.

Но даже и пыль не прибило,
Машин не загнало в карман, —
Любила, любила, любила
Я в детстве грозу и обман.

Коль скоро она разразится,
Опять под дождём побегу, —
Я этой грозой заразиться
На целую вечность могу.

9 июля 2011 г.




               * * *

                           И. Г.

Вослед безумью моему
Все конницы пускаю.
Я счастлива, и потому
Так много допускаю.

Я допускаю в жизни то,
Что не допустит каждый;
И в мокром стареньком пальто
Явлюсь к тебе однажды.

И ветра дерзкого порыв
В лицо ударит снова;
Мое безумье — как обрыв
Над хмурой зыбью слова.

Над этой зыбью ветер строг,
Деревья тянут длани.
И я хочу — к тебе дорог,
К тебе — хочу желаний.

10 июля 2011 г.,
половина восьмого вечера





               * * *

Так легко мне и просто
Отказаться от будней.
День высокого роста,
Улыбнись пополудни!

День пронзительно свежий,
Подошедший вплотную.
Небо осени режет
Мне буханку страстную.

Небо выше желаний,
И как хлеб евхаристий,
Подаёт мне на длани
Опалённые листья.

10 июля 2011 г.,
начало девятого вечера





               * * *

                           И. Г.

Пронзительно. И воздух туг.
В огромные глазищи,
Смеясь, врывается испуг
И воплощенья ищет.

Стрижи. И чуточку смешно.
Ну кто же поручится,
Что растворённое окно
Так вовремя случится

И примет воздух всей волной
От крыльев этих резких,
Такой разбитый и смешной.
И смальтою на фресках

Не обернётся сей же час
Такое предвечерье.
Стрижи. И день уже погас,
И ночь стоит за дверью.

11 июля 2011 г.,
11 часов вечера






                      * * *

Дай же, мальчишка, ей в бок упереться,
В даль заглядеться ей дай.
Дай же ей в реку войти и раздеться,
Громко в подол не рыдай.

Дай над шальною твоей головою
Гордые руки скрестить.
Ветер с берёзой. Двое их, двое,
Вечно им вместе грустить.

Но пожелайте берёзе покоя:
Пусть постоит без забот.
Ветер с берёзой. Вечно их двое,
Третий, наверное, тот,

Кто за берёзоньку эту в ответе,
В счастье и в бабьей тоске,
В каждом берёзой не прожитом лете,
В каждом осеннем листке.

12 июля 2011 г.,
вечер





                      * * *

О чём, интересно, грустит рулевой
Речного трамвая,
Дождливое небо над головой
От глаз отрывая.

Он смотрит на воду, и та же вода
Была накануне.
На ней не останется даже следа
В июле, в июне.

А рядом, на палубе, люди сидят,
Смеются от счастья.
Июни, июли дождят и дождят,
И воздух ненастья, —

Он чем-то похож на родное лицо,
И, видишь, в чём дело,
У пристани мокнет литое кольцо,
И осень продела

Речные туманы в него, словно шарф.
Вода за кормою,
И слышно дрожанье невидимых арф
Над зыбью немою.

15 июля 2011 г.,
11 часов вечера





                      * * *

Сердцебиенье. Волны на ржи.
Облачной тенью — за рубежи.
От — оттолкнуться, от — убежать,
Вздрогнуть, проснуться, к сердцу прижать.

Корпию — к ране. К сердцу — жар.
Раннею ранью — лесной пожар.
Солнце — меж сосен, зарево — зорь.
Целую осень — сердце дозорь!

Слепни от счастья и от дождей,
Веришь участью сотен людей?
Целую осень — сердце отринь!
Солнце — меж сосен. Рваная синь.

Если смешались гнев и печаль,
Шалую жалось к сердцу причаль,
Брось ей с причала мокрый конец,
Чтобы качало... Матрос-сорванец,

Худенький мальчик с плечами вкось;
Этот причальчик да слово «брось!».
В самом ли деле — подняться над?
Бросить недели, как мокрый канат?

Всё что осталось мне до конца:
Шалая жалость в память отца.
Сердцебиенье. Волны на ржи.
Облачной тенью — за рубежи.

15—16 июля 2011 г.




               * * *

Проплывают речные трамваи,
Низко птицы слетают к воде.
Летний дождь на плеча надевая,
Ходит город в летнем дожде.

Ходит город, как ходят птицы,
Голубей своих всполошив.
Так порою ему летится,
Как летят, ничего не решив.

Ничего не решив, не придумав,
Он срывается с площадей.
Просто ветер июньский дунул,
Разогнал пелену дождей.

И возможно ль принять решенье,
Если девушка крутит кольцо,
Если лёгкий платочек шейный
Набегает ей на лицо?

17 июля 2011 г.,
5 часов вечера





              * * *

Уловить тебя, предгрозье.
Лоб наморщить, руки сжать.
Лёгкой тенью, по-стрекозьи,
Воздух учится дрожать.

Тёплой каплей дождевою,
Переполнившись в края,
Знаю я, что нас здесь двое,
Различимы — ты и я.

Различимы. Но — темнеет, —
И теперь уж — силуэт.
Эти грозы мне ли, мне ли —
Оттого, что я поэт, —

Так принять, чтоб сердце сжалось,
И за дрожию фрамуг
Побежало, разбежалось
Полифонией из фуг.

18 июля 2011 г.




                  * * *

Написать к тебе письмо хотела,
Чтобы стало маленьким мостом.
Мне берёза за окном прошелестела
Всё о том же, всё о том.

Всё о том же писем ведь не пишут,
Всё о том же лучше промолчать;
Мне берёзы ветками колышут,
Жар дневной пытаясь укачать.

Напишу к тебе стихи без думы;
Будут строчки одинаковой длины.
Посылаю городского шума,
Городской я посылаю тишины.

Получай рифмованные строчки,
Спрятанные в узенький конверт.
На июльском маленьком листочке —
Весь мой незатейливый привет.

Около 20 июля 2011 г.




                * * *

Шум городской. Однообразен.
Шум городской. Весь в парафразе.
Весь — пересказ. Недоуменье.
Не на показ: слух и сомненье.

Что там звучит? Может, трамваи?
Не нарочит. Не задевая,
Наших ушей, можно ли в душу?
Слизнем — взашей с моря на сушу.

Чтобы стопой босой и голой
Ты мне пропой арфой Эола,
Чтоб под стопой мокрый песчаник
Ты мне пропой сверх обещаний.

Словно мы все — на побережьи,
На полосе бывшего прежде.
Шум городской. Бывший ли, прежний?
Ты под рукой. Моря безбрежней.

21—22 июля 2011 г.




              * * *

                   I

У магазина спят бомжи.
Так знойно и так тихо.
А я смотрю на этажи
И думаю про лихо.

И есть простая красота
В их позах полусонных,
Так спят занявшие места
На полочках вагонных.

Есть безысходность, есть исход
Меж грязных этих пальцев,
Всё то, что в них осталось от
Страдальцев и скитальцев.

Лиха беда вот так вот лечь,
Раскупорив бутылку.
И скомкать сутолоку плеч,
Кирпич прижать к затылку.

Но всё-таки не поезда,
А жёсткий липкий угол.
Бегите, милые, туда,
Где дух бродяжий убыл.

Быть может, где-нибудь в стогу,
Вам будет потерпимей.
А я — я тоже убегу,
Пока «поэт» мне имя.

                   II

Усталость в стекле и в бетоне,
В облупленных кирпичах,
Здесь бомж обессиленный стонет,
Широкий и крепкий в плечах.

И поза его тяжелеет,
И спит он, ладонь распростав.
Так дети ветрянкой болеют
И дремлют, от жара устав.

Тяжелый здесь сон и зыбучий,
И в мареве липких реклам,
Редеют июльские тучи,
И дождь моросит по углам.

Что в позе тяжелой и сонной?
Быть может, он видит во сне,
Что где-то на полке вагонной
Он едет по нашей стране.

И поезд гудит среди ночи,
Как часто гудят поезда;
Скиталец здесь выспаться хочет,
И может приехать туда,

Где ветер и сильный, и вольный,
Где можно дышать и ходить,
Так спи же! Мне тоже так больно,
Тебя я не стану будить.

22, 24 июля 2011 г.




                         * * *

Заполнять пустоту дождевым перестуком.
Дождь подобен мосту и обратен разлукам.
Если арочный свод над тобой нависает,
И от всех несвобод эти капли спасают.

Только где тот колчан, от которого стрелы?
Дождь назло мелочам: нерифмованный, белый.
Что мне в жалобе той, расскажи мне об этом:
Дождь сродни запятой между светом и светом.

Начинает темнеть. О, стихия родная,
Мне ль в дожде закостнеть, если я его знаю?
Знаю лучше, чем вас: чаще вместе бываю.
Вот опять этот час и струя дождевая.

Мог услышать любой, а хотелось бы с вами
Этот дождь, как разбой. За моими словами
Прокрадётся, и вот я опять начинаю.
Как постылый гавот, эту партию знаю.

Около 25 июля 2011 г.




                * * *

Так девочки растут, качаясь,
Раскачиваясь при ходьбе.
Так солнце, еле намечаясь,
Бежит опрометью к тебе.

Так переходят все пределы,
И, юность в догму возведя,
Так целый день сидят без дела,
Чтоб только слушать шум дождя.

Затем, что только он и нужен,
И след доселе не простыл,
И те же стопы в те же лужи,
Пока ещё они просты.

Так плечи выпростав из буден,
Крыл ощущая холодок,
Поймёшь, что путь поэта труден,
Поймёшь, что плачет Демодок.

Что начинаясь и кончаясь,
Я думаю всё о тебе,
Так девочки растут, качаясь,
Раскачиваясь при ходьбе.

25 июля 2011 г.




                * * *

Ты будешь юной, очень юной,
Улыбчивой и непростой.
Я на тебя июнем дуну,
Цветастой праздничной верстой.

Увидишь выводок шмелиный,
Шутя посмотришь на стрижей,
И, руки перепачкав глиной,
Построишь десять этажей.

А может быть, на гладь морскую,
Задумчивая, поглядишь.
Я по тебе всегда тоскую,
Когда ты тихая сидишь.

25 июля 2011 г.




         * * *

Стрижи, и качели,
И дождь из прогноза.
Смешная угроза
(Летели, свистели).

Качались в полнеба,
Летали как Чкалов.
И думалось: мне бы.
И вот их не стало.

А жалко мне стонов
Весёлой качели.
Нет лучше закона:
Летали, свистели.

А было похоже:
Стрижи и качели,
И день непогожий,
И капли на теле.

И даже обидно,
И в сердце заноза:
Качелей не видно.
Стрижи и прогнозы.

Конец июля 2011 г.




                        * * *

                           I

Ветер — в пригороде, ветер — в городе,
Ветер — в приговоре, недосказанный.
Ветер — в привороте, ветер — в вороте,
Ветер — тригорода, непривязанный.

В этом тригороде, во все складочки,
Задувает он ночью летнею.
В этом пригороде — фикус в кадочке,
Фикус в кадочке — пыль столетняя.

И деньки-то там — не субботние,
Будни-будние, лето знойное.
Только ветер там — беззаботнее,
Беззаботнее, неспокойнее.

                           II

Ветер — в пригороде, ветер — в городе,
Ветер — в приговоре, ветер — в вороте,
В поговорочках, в оговорочках,
В захолустьицах, на задворочках.

Ветер — гуль-гульба, ветер — как судьба,
Ветер — в пригороде, слово выворотит
Наизнаночку, не узнаете.
Не узнаете, не запомните,

Вспоминаете? Не припомните.
Да и с губ долой! Губы — досиня!
Ох и ветер злой — ближе к осени!

Конец июля 2011 г.




                     * * *

Обыкновенный пригородный поезд,
Не важно даже: и куда.
Обыкновений маленькая повесть
Спешит садиться в поезда.

У кассы пригородной задержавшись,
Пройдёшь, спеша, за турникет.
А после, лбом к стеклу прижавшись,
Смеясь, посмотришь на пикет.

И хочется мне проболтаться
Про рельсы, реки и мосты,
И что-то просится остаться
От города за три версты.

Чтоб жить всё время в приближеньи:
Попробуй! Руку протяни!
У семафоров в услуженьи
Ловить попутные огни.

И приближаться, приближаться,
И, не доехав лишь чуть-чуть,
Навеки лбом к стеклу прижаться,
Всё в тёмных окнах отражаться,
Усвоить пригорода суть.

7 августа 2011 г.,
вечер





                     * * *

Шум городской, слушать изволь.
Нежной рукой — прямо на боль.
В точку виска. Там запропасть.
Греет слегка лёгкая пясть.

В точку виска, вровень с виском.
До голоска ты мне знаком.
Шагом ночным — всё наизусть.
Чем-то иным — что ж, ну и пусть.

Шум не сплошной, попросту гул.
Что же, родной, ты обманул.
Ты отвлекал — нужно отвлечь! —
Смехом толкал, сбрасывал с плеч.

Сбрасывал с плеч тяжесть и гнёт.
Тихая речь, кто-то уснёт.
Чьи-то шаги мерою мер,
Чьей-то ноги тихий размер.

В точку виска, вровень с виском,
До волоска ты мне знаком.

12 августа 2011 г.,
начало первого ночи





                     * * *

Август — где-то там в гортани,
Начинается, как вздох.
Дождь — пойдёт и перестанет.
Он — по-своему — неплох.

Только плохо, очень плохо.
Больно на сердце щемит.
Дай мне август больше вздоха,
Дождь твой празднично шумит.

Рукоплещет, рукоплещет,
И, устав рукоплескать, —
Понимает просто вещи,
Не пытаясь отыскать

Ни дороги, ни тропинки.
И — границы перейдя, —
Отвечает без запинки
На вопросы шум дождя.

Вот и мне ответь, усталый,
Незабвенный, проливной, —
Отчего я ждать устала,
Что же сделалось со мной?

А была готова годы,
Что там: годы и века!
И любила непогоды —
Дождевые облака.

Верно дождь уже — осенний,
А любила я весной
Светлый дождь по воскресеньям
Где-то в арке проходной.

А ещё любила тучи,
Листья мокрые в окне.
Отыщи меня, не мучай,
Где-то в будущей весне.

12 августа 2011 г.,
вечер





                * * *

За окнами темно, темно.
Тебе ли плечи золотит
Во тьме горящее окно?
Тебе ли тополь шелестит?

Тебя ли полночь приведёт
К моим дверям, к моим дверям?
Мой уличный фонарь найдёт:
Ночным я верю фонарям.

Их свет по-прежнему не строг,
Они отчаянно-желты,
Они на мой ночной порог
Легли как лисие хвосты.

Легли, как чудо из чудес;
Легли, как сказочная кладь.
Пока не убежали в лес,
Возьми рукою их погладь.

В ночь на 19 августа 2011 г.




               * * *

Звуки города просторны,
Как кузнечный старый мех.
Отдалённые валторны,
Чей-то голос, чей-то смех.

Этот город перед грудью
Разрастается, как вдох.
Он осенней лёгкой грустью
К ране облачной присох.

Словно в яме оркестровой:
Арфы, флейты и смычки.
За окном фонарь дворовый
Тускло смотрит сквозь очки.

25 августа 2011 г.,
вечер





             * * *

Цепь чугунная толста —
Ломоносова моста.
Тумбы, старая рубашка,
Незабвенные места.

2 сентября 2011 г.




             * * *

Первые дни сентября
Взглядом не ловишь.
Молча на кухне куря,
Не прекословишь.

Не отрицаешь в зенит
Рвущейся сини.
Кто-то тебя извинит,
Кто-то покинет.

Дни эти так хороши,
Словно пропеты.
Зная, свечи не туши,
Дивныя светы.

Зная, чуть-чуть дорожи
Успокоеньем.
Руку у губ подержи
И с упоеньем

Дай этой дивной поре
Дум своих нити.
Первые дни в сентябре
Нужно восхитить.

3 сентября 2011 г.




             * * *

Мне сродни сентябри.
Может, лето не жалую?
Сколько хочешь — смотри.
Зачарую, избалую.

Во все очи гляди:
На меня ли, на тополи.
И черту проведи,
Как дороженьку во поле.

И пока — не пестро,
Листья в ноги не бросились, —
Ты постой у метро
И подумай об осени.

Эта осень — твоя,
От куста огнепалого;
У неё есть края,
Как у килика малого.

Поднеси, отхлебни,
В две руки, как задумано.
Эти первые дни —
Словно «Бабочки» Шумана.

9 сентября 2011 г.




             * * *

Пришли. И цветы принесли.
И стало еще неуютней.
Ещё беспокойней, минутней,
И дальше от прежней земли.

И снова — Итака, прости! —
Ты где-то уже за волнами.
Что станется с прежними, с нами,
Землёю зажатой в горсти.

И будто бы год отпустил,
Согласно бокалы звенели,
И листья легли на панели,
И тополь во мраке грустил.

Он как-то стоял тяжело,
На крупном и мшистом изножьи.
И были мы чуточку божьи
И делали что-то назло.

Назло обаянью цветов,
Во славу трагедий и роста,
Когда наши руки так просто
Сошлись, как пролёты мостов.

12—13 сентября 2011 г.




                      * * *

Солнечно. Ветрено. В треске проектора
Новый мелькнёт эпизод.
Сила у осени — словно у Гектора.
Красный у осени — зод.

Он поднимается с круга гончарного,
Высится амфорой, чашей крутой.
Осень — мне осень, метель тротуарная,
Сбудешься ты за пятой.

Ширишься, гонишься, а за минутами —
Чутко стоит бытиё.
Едут троллейбусы всеми маршрутами,
Едут во имя твоё.

25 сентября 2011 г.




                    * * *

И афиша не нужна, чтобы узнать:
Будет осень и дождливой, и счастливой.
Вместе будем ту прогулку вспоминать,
Ту прогулку возле Финского залива.

Вспоминать, как строго и светло
Синяя дрожала нить Кронштадта,
Как на тёплое осеннее крыло
Падала кленовая заплата.

27 сентября 2011 г.




                   * * *

Мне бы маму увидеть девчонкой, —
Удивительно это во мне.
Чтоб она прожигала ручонкой
Полынью на морозном окне.

Чтобы взять её за руки тихо
И с коленей в глаза заглянуть.
Чтобы всё её взрослое лихо —
Словно лодку — ногой оттолкнуть.

16 октября 2011 г.




                   * * *

Не ходи ты, мама, по соседям,
Не звони ты попусту врачам.
Мы с тобой ещё куда-нибудь уедем.
Мы с тобой ещё помолимся грачам.

Около 13 ноября 2011 г.




              * * *

Кашляешь с мокротой.
Весел несомненно.
Съешь миндаль со шпротой.
Календарь настенный, —

Он всё врёт, поганец,
Завирает глупо.
Я тут — оборванец.
Мне тут — дали супа.

Конец ноября 2011 г.




              * * *

Когда окажешься за гробом,
Сирени ветка упадёт.
К тебе — по мартовским сугробам —
Смешная девочка придёт.

Она задумчивые лужи
Разгонит кончиком носка.
И ты завяжешь ей потуже
На шубе кончик пояска.

Около 14 декабря 2011 г.




                * * *

Чердак на крыше — такой унылый.
Живут там мыши — заводят мыло.
Заводят мыло — и лапки моют.
И то, что было, — там матом кроют.

Начало мая 2012 г.




                * * *

Цвет облака — дымчато-рыжий.
За ним — голубая морока.
И скоро зелёные брызги
Воздвигнет здесь тополь высоко.

Начало мая 2012 г.




        * * *

Летние листы —
Неба загляденье.

Пусть они просты, —
Уж который день я

Всё на них смотрю,
Небо сентябрю.

24 мая 2012 г.




                * * *

А дерево, что мама посадила,
Уж тянется ко мне в окно.
Уехал ты давно, тебя я проводила, —
Но приезжай, когда темно.

Я тебя на аэровокзале встречу,
Мы постоим при свете фонарей,
И в глазах весёлых я замечу
Искорки весёлые скорей.

Ты приезжай ко мне внезапно, среди ночи,
Постой со мной в ночной тиши.
И мои ласковые очи
Своей звездою потуши.

25—26 мая 2012 г.




                * * *

Я сегодня ряженку всё пила,
Вспоминала я мальчишку-драчуна.
Мне по-прежнему с тобою мило
Посидеть полночи у окна.

26 мая 2012 г.,
утро





            * * *

Листьев покой теневой.
Что-то случилось.
Что-то с моей головой.
Я ополчилась.

Не дотянусь — доберусь
Днями-руками;
Смело к тебе я вернусь
Всеми полками.

26 мая 2012 г.,
девять часов вечера





             * * *

Я усну, когда стемнеет.
Тополиная листва
Мне, наверное, умеет
Говорить свои слова.

Сон мой сложный, сон мой краткий,
Поскорее пролетай;
Коренную ленинградку
О прошедшем не пытай.

В ночь на 27 мая 2012 г.




               * * *

                                А. Г.

У растворённого окна
Я летом праздничным дышала,
И мне казалось: я одна
Тебе забыться не мешала.

Тебе забыться и уснуть,
Коснуться глаз летящим бликом.
Так отправляют в дальний путь —
Во сне, в молчании великом.

27 мая 2012 г.




                   * * *

Люблю тебя до спазмы горловой,
Мой человек весёлый и живой.
И плакать не хочу, хочу смеяться,
Я на мосту с тобой хотела б настояться.

Два отраженья в реку уронив,
Тебя от ветерка полою заслонив.

Около 28 мая 2012 г.




                     * * *

Тополь-тополь. То туда, а то сюда.
Ты шумишь ей словно море, как вода.
Смотрим с нею в запотевшее окно, —
С нею моря мы не видели давно.

Ты шумишь ей, весь качаясь на ветру.
Брошусь я к ногам её и разотру.
Разотру их тополиной синевой.
Тополь-тополь над моею головой.

Около 30 мая 2012 г.




             * * *

                                И. Г.

Полюбили птичьи трели,
Разговор на голоса.
В окна мы с тобой смотрели,
На златые небеса.

В этих окнах всё, как ране:
Голубые тополя,
И, ничем тебя не раня,
Нежно кружится Земля.

Я шепчу тебе попроще,
Все слова мои просты:
«Спят берёзовые рощи,
Дремлют сонные кусты.

Что же ты не спишь родная,
Неуёмная моя?
О тебе так мало знаю,
Ты — как пенье соловья.

Все колена, все разливы
Разве можно перечесть?
Но теперь — усни счастливо;
Это — маленькая месть.

Не даёшь ты мне покоя,
Я покоя не даю,
Постоим же над рекою.
И — спасибо соловью».

1 июня 2012 г.




                * * *

Низко небо над самым дворцом
С грозовым неспокойным лицом
Прилегло к нему хмурой щекой.
Ах, какой же кругом непокой.

Словно лики былого письма,
Здесь смешались и солнце, и тьма.
И поистине зодчий велик,
Угадавший то небо и блик.

3 июня 2012 г.,
четыре часа дня





                     Канаты

Канаты-канаты. Отвыкли держать.
Теперь вам на солнце лежать и лежать.
Когда-то держали, когда-то служили,
Теперь вас на отдых лежать положили.

Канаты-канаты, сюжеты для фото,
Вы помните запах матросского пота?
И крики, и ругань, и ветер солёный?
Канаты, над вами — фотограф влюблённый.

3 июня 2012 г.,
пять часов вечера





                     * * *

Есть во сне твоём загадочная тишь,
И в неё я руки опущу.
Только ты меня во сне не уместишь,
Мы с тобой ещё наденем по плащу.

Мы возьмём с тобою старый-старый зонт,
Он впитает многозвучие весны.
Зашумит над нами листьев Понт,
Ведь и он не умещается во сны.

Ты мне старую прогулку подари
По намокшей синей-синей мостовой.
Говори мне, говори мне, говори,
Мне, как воздух, нужен голос твой.

5 июня 2012 г.




              * * *

Романтика — вся в ожиданьи.
Так милых на росстанях ждут.
Твоё вековое заданье
Исполнить дожди не дадут.

Но — счастье! — дожди не мешают,
Но сами дожди по себе.
За нас ничего не решают,
Участвуют в нашей судьбе.

7 июня 2012 г.,
час дня





              * * *

Музыка ещё не отзвучала,
Но нежнее музыки — качели.
Покачайся-ка на них сначала,
Посмотри на сумрачные ели.

В этих елях — нежность, и усталость,
И участие немого друга.
Как порою из-за них взлеталось
На качелях солнечных упруго.

В этой жизни многое нам нужно, —
К детству повернулись мы спиною,
И смеётся детство так жемчужно
Над твоею и моею сединою.

11 июня 2012 г.,
три часа дня





                   * * *

А всё остальное — дождливо-смешное,
А всё остальное — с намокшей спиною,
И жизнь — на лотке у торговок иных,
Которые птиц продают заводных.

А птицы щебечут, щебечут, щебечут,
И чёт или нечет нас лечит-не лечит.

12 июня 2012 г.,
час дня





               * * *

Ветер с солнцем вперемешку,
Я люблю твою усмешку —
На обветренных губах,
Глянец солнечный — на лбах.

Ветер с солнцем вперемешку,
Мы с тобой не будем мешкать,
Схватим дивный эпизод.
Неостывший час, как зод,

Мы с тобою слепим, скрутим,
Будем жить междуминутьем,
Междучасьем пролетим, —
Ветер, милый побратим.

Смейся-смейся над делами,
Листья стали зеркалами,
Всё колеблется в окне.
Ну какое дело мне

До мороки, до заботы.
Милый ветер из субботы,
Ветер праздничный, цветной,
Двор открытый, проходной,

Три-четыре старых лужи,
И бессонница к тому же,
Та, что душу бередит:
На скамейке посидит,

Мирно птицам булку скрошит, —
Ветер ей виски ерошит, —
Ветер солнечный, незлой,
С незапахнутой полой.

18 июня 2012 г.




               * * *

Воробьи тормошат, тормошат, —
Словно за руку — дёргают книзу.
Воробьи повсеместно спешат,
Тёплой стаей слетают к карнизу,

И купаются в тёплой пыли, —
Там, где девочка с праздничным бантом.
Воробьям — корабли, корабли
С пёстрой кладью, зерном, провиантом.

Городские мои воробьи,
Белой ночью проснулись вы рано.
Воробьи — повсеместно свои,
Даже в доке морском возле крана.

На вокзалах сейчас суета,
Старый поезд романтикой дышит.
Воробьи занимают места
Под старинною гулкою крышей.

23 июня 2012 г.




               * * *

Спешат часы и воробьи,
А я за Вас веду бои,
А я за Вас бои веду, —
И в старом пасмурном саду,

Где холодно, и ветер сер,
Я на скамейку снова сел.

Я продолжаю утверждать,
Что дождик можно переждать,
Унылый день перетерпеть;
Для Вас я вечно буду петь.

Я не хотел бы замолчать.
Позвольте снова мне начать.
Спешат часы и воробьи,
А я за Вас веду бои.

23 июня 2012 г.




               * * *

Дни и ночи, дни и ночи
Пролетят — не пролетят;
Там вдали трамвай грохочет,
И деревья шелестят.

Там, вдали, где путь трамвайный, —
Всё дома, дома, дома.
Что-то мой маршрут случайный
Не выходит из ума.

Огоньками, огоньками
Над трамвайною дугой,
Словно детскими руками,
Схвачен образ дорогой.

Он в серебряной оправе
Тёплый весь от вешних слёз;
Он весенним миром правит,
Светлым миром детских грёз.

29 июня 2012 г.




               * * *

Романтика — стоит в дверях
И разговаривает строго.
Романтика — в морях, в морях,
А море — где-то у порога.

Неважно, что это: листва
Иль рокот царственного Понта, —
Романтика — жива, жива
Под крышей старенького зонта.

В песке — сандали у неё,
Дыра — на стареньком носочке.
Романтика — твердит своё
И никогда не ставит точки.

1 июля 2012 г.




               * * *

Ветер-ветер, сдай экзамен!
Ты в строю кронштадтском замер;
А Кронштадт — за дымкой сизой
Постоянною репризой.

Повторенье-повторенье!
Снова ветер над сиренью,
Лета северного благо:
Солнце, ветер, блики, влага.

5 июля 2012 г.




               * * *

Тридцать градусов выше нуля,
И недвижно стоят тополя.
От жары всё притихло кругом.
Только дети и сердце — бегом.

Этот бег не унять, не унять,
Эти плечи мне нужно обнять,
Обхватить и в объятиях сжать,
Значит, сердцу бежать и бежать.

Что же, сердце, беги и беги!
Ты упрямее детской ноги.
Во дворе — голоса ребятни,
И не делится лето на дни.

Лето — цельный аршин и кусок;
Тянет лето балетный носок.
Тихо пух тополиный лежит.
И секундная стрелка дрожит, —

Не проходит черты круговой.
В это лето — уйду с головой.
Летний зной, летний зной, летний зной.
Станет меньше печалью одной.

10 июля 2012 г., днём




               * * *

Сирень, ты похожа на плечи
Девчонки, играющей пьесу.
С сиренью становится легче,
С сиренью рождается «если».

С листа, и чуть-чуть завираясь,
Срывая, как звуки, соцветья,
Сирени играют, стараясь,
Сирени играют в столетья.

Сирени дожди обрывают,
Как детские пальчики, просто.
Их солнечный луч нагревает,
Сиреням — костюм не по росту.

Он загодя куплен, как платье,
Как платье, — шутя и на вырост.
Сирени стирают, как ластик,
Печаль, из которой ты вырос.

11 июля 2012 г.




                   * * *

Этот дождь — о тебе, о тебе
Моросит и в окошко стучится.
Он участвует в нашей судьбе,
Но не знает, что с нами случится.

Ну а если такой затяжной,
Что терпенья уже не хватает,
Мы припомним, как жили весной, —
И пускай он теперь нарастает.

Около 30 июля 2012 г.




               * * *

На солнце — сушится бельё,
И дождь — оставил лужи.
И это — чуточку моё,
Беспечное к тому же.

Пусть будет им двоим светло,
Тепло и осторожно,
И что-то тихое прошло
По колее дорожной.

Около 10 августа 2012 г.




               * * *

Неделя в Полоцке прошла...
Сижу на почте, у стола;
К открытке клею марки,
А на Двине — байдарки.

Я в новом свитере хожу,
По вечерам одна сижу, —
Наташа на работе,
Творог берёт у тёти.

Мы вместе лопаем творог,
А город этот так не строг, —
Садится чайкою речной
Над хмурой пасмурной Двиной.

8 сентября 2012 г., Полоцк




               * * *

Неодетая Двина
Из автобуса видна.
А в автобусе — кадеты,
В форму новую одеты.

Раз прыпынак, два прыпынак,
А за ними — снова рынок;
Надоело мне чуть-чуть,
Завтра я отправлюсь в путь.

Поезд тронется тревожно,
Он как будто спросит: «Можно
Я на станции ночной
Дождь оставлю проливной?»

Перестуки, километры, —
Пусть меня продуют ветры!
Застегну ремень потуже, —
Снова Питер, снова лужи!

11 сентября 2012 г., Полоцк




               * * *

                           Маме

Нева с отметкой роковой
На стёршемся граните.
Уходят в осень с головой
Дорожных рельсов нити.

А где-то, где-то вдалеке,
За ломким горизонтом,
Ребёнок роется в песке
Под белым пляжным зонтом.

Я в силах это прокрутить,
Как в кинофильме стёртом;
Но мне тебя не воротить, —
Ты в шестьдесят четвёртом.

Улыбки, звоны хрусталя,
И полстолетья снимку.
Быстрее крутится Земля,
И мы с тобой в обнимку.

Апостол Пётр, я приду,
Скажу, что звали Тусей;
Она все яблоки в саду
Попробует, надкусит.

Скажу: «Девчонку приласкай
И не гляди так строго».
Скажи: «Пускай её, пускай, —
Все яблоки — от Бога».

«Она и плачет-то навзрыд,
Как дождь в весеннем сквере.
Пускай ей будет вход открыт, —
Не запирай же двери».

14 сентября 2012 г.




               * * *

Веселее, веселее!
Этот почерк Вам знаком?
Я на почте марки клею,
Прижимаю кулаком.

«Питер — осень, Питер — осень», —
Простучали поезда.
Утром было — сорок восемь,
Ну а вечером — среда.

Как-то легче в самом деле,
Что влюблённая в Неву,
У Наташи по неделе
В милом Полоцке живу...

24 сентября 2012 г.